Zum Hörbuch
Но тогда я этого всего не знал и плыл в потоках женских ласк, словно в струях божественного эфира.
Мой второй раз получился уже намного лучше. Я даже почувствовал себя в какой-то момент настоящим сугубым самцом. И я был ужасно горд от того, что Каролина вся извивалась от страсти и довольно громко стонала. Как мне показалось, она даже получила самое главное женское удовольствие. По крайней мере, она легла на бочок и прикрыла от наслаждения глазки.
Потом случился и третий раз. Не менее горячий и страстный. Каролина меняла позы. В этот раз я брал её сзади. О, как она выгибалась узкой талией. Возможно, был бы и четвертый раз, но сквозь пелену её шепота я услышал слабый стук в двери. Каролина вскочила с кровати и побежала узнать, кто ее беспокоит. За дверями маячила горничная. Она и доложила, что вернулся Николай Александрович. Это был мой дядя. Каролина накинула халатик и, обернувшись, сразу изменилась в лице. Черты её стали строже.
– Джордж, нам пора. Надо одеваться.
Мне показалось, что ею овладела какая-то печаль. По своей наивности я тогда подумал, что она просто не хочет со мною расставаться.
– Одевайся милый, и иди в гостиную, – вновь настойчиво повторила она. – Мы с тобой уже итак почти четыре часа…
– А когда мы снова увидимся? – пылко спросил я.
В ответ она лишь пожала плечами. Её лицо стремительно менялось. Мне даже почудилось, что она тут же чуточку постарела. Прямо на глазах.
– Иди, Джордж. Возможно, мы и увидимся. Это не мне решать.
– Ну, как же? – натягивая брюки, шептал я.
– Иди…
Я оделся и вышел в гостиную, где меня уже ждал дядя. Он сидел нога на ногу и попивал кофе.
Каролина больше не вышла к нам. Я вообще больше никогда не видел эту милую и такую обворожительную, мою первую женщину, чей образ оставил в моей памяти столько тепла и благодарности.
Когда мы с дядей возвращались домой, он всю дорогу молчал, делая вид, что ничего не произошло. Первым не выдержал я.
– Дядя, а когда…
Но я не успел задать ему этот вопрос.
Он тут же перебил меня короткой и весьма жестокой фразой:
– Никогда! – отчеканил он. – Забудь о ней. Она выполнила свою миссию. И не пытайся встретиться с ней без моего ведома. Тебя не примут. Даже дверей не откроют. Я плачу этой девушке довольно, чтобы она исполняла ровно то, что от неё требуется. Не думай о ней больше, чем она того заслуживает. Для этого и существуют дамы полусвета. Они и нужны нам именно для таких целей и не более. Через неделю ты уезжаешь в Цюрих. В Цюрихе ты будешь вести жизнь полную аскезы и затворничества. Увы. Но там тебе не стоит ни с кем связываться и заводить интимные знакомства. Я тоже прослежу за этим.
– Но!? Как так можно? – вскричал я в слезах. – Я ведь вам не марионетка. Я – живой человек.
Неожиданно он обнял меня.
– Не кричи, – он мягко похлопал меня по спине. – Я потому так забочусь о тебе, что безумно тебя люблю. Люблю, как сына. А своих детей у меня уж, видно, никогда не будет, – с грустью произнес он. – Пойми, в Европе всей этой заразы еще больше, чем у нас. Как ты можешь гарантировать чистоту любой женщины, если даже непорочные, на первый взгляд особы, бывают заражены этой гадкой болезнью. И одно лишь свидание может напрочь испортить тебе не только здоровье, но и саму жизнь. А потому крепись, мой милый. И я очень надеюсь на твое благоразумие. Пойми, что разумность истинных аристократов должна заключаться и в этих, сугубо интимных вещах. Особенно в этих. Знаешь, каких любовниц себе подбирали мой отец и дед?
– Каких же?
– Тех девиц, что выросли в их поместье. Специально отобранных сельскими знахарками. Но и этого мало. Потому что многие болезни передаются девочкам от рождения и с молоком матери. А далее их проверял на чистоту лекарь. Наши мудрые отцы и деды всегда сближались только с девственницами. Причем, здоровыми девственницами. И только такой, разумный подход в этой, очень важной стороне жизни даст тебе возможность прожить долго и быть здоровым человеком.
Меня растрогали заботливые слова дяди, но в тот же вечер дух бунтарства проснулся во мне с ещё большей силой. Я плакал от тоски по моей первой любовнице. Я до смерти желал её увидеть. Я не послушался дядю и на следующий же день поехал на Ильинку к дому Каролины. Когда я позвонил в двери, ко мне вышел швейцар и холодно сообщил о том, что Каролина Михайловна уехала. Я не поверил ему и долго стоял на улице, глядя на её окна. На миг мне показалось, что тяжелая портьера отогнулась, и я увидел образ моей мимолетной возлюбленной. Но может мне это только показалось.
Той весной и в начале лета мои родители часто гостили в деревне. Там у нас было огромное поместье. В тот же вечер я поехал туда. По дороге я тихо плакал, утирая украдкой горячие слезы. Меня не радовали ни по-летнему теплая погода, ни бурное цветение первых цветов. В поместье вкусно пахло скошенной травой и печеными пирогами. Сейчас я всё это вспоминаю с такой огромной грустью о безвозвратно минувших подмосковных вечерах в нашей усадьбе. А тогда, не смотря на теплоту июньского вечера, всё вокруг мне виделось мрачным и пустым. Я безумно тосковал по Каролине.
Увидев отца, я поинтересовался, приедет ли сегодня дядя? Тот пожал плечами. Мне непременно хотелось поругаться со своим вездесущим и жестоким, как мне тогда казалось, родственником. Но дядя, как назло, не посетил в этот вечер нашу усадьбу.
У родителей в эти дни гостили их приятели – чета врачей Пирожниковых. Сам Пирожников был земским доктором, а его миленькая супруга Нюта помогала ему в качестве медсестры. В ту ночь, когда я приехал на дачу, сам Пирожников убыл на сложную операцию, а Нюта осталась с маман.
Эту Нюту сложно было назвать красавицей. У неё были несколько тяжеловатые черты лица. Она почти не пользовалась белилами и косметикой. Но, в то же время в ней было нечто, что делало её весьма привлекательной для мужчин. Скорее всего, дело было в её пышногрудой фигуре.
От отчаяния, что я не смогу более увидится с Каролиной и от злости на дядю я немного нахамил матери и вёл себя за столом несдержанно. Я, пожалуй, слишком вызывающе посматривал в сторону Нюты. Как мне показалось, она пару раз смутилась и ответила мне коротким взглядом серых, чуть выпуклых глаз. При этом она улыбнулась. Я был в таком состоянии духа, что мне чудилось, что сам чёрт теперь не брат, и что все женщины мира должны падать предо мною ниц. А потому, совершенно обнаглев, прямо среди ночи я отправился в комнату к Нюте и тихонько постучался.
Дверь быстро отворилась, и на пороге со свечой в руках появилась простоволосая и растрепанная Нюта. В темноте она показалась мне моложе и ниже ростом.
– Георгий Павлович, это вы?
– А вы ждали кого-то другого? – вдруг развязано отвечал я.
– Я, собственно, вообще никого не ждала. Муж уехал на операцию. Вернётся только завтра, – недоумённо прошептала она.
– Вот и хорошо, – я бесцеремонно шагнул к ней в комнату.
Это сейчас я вспоминаю о том, насколько же я рисковал тогда. А если бы Нюта подняла крик? А если бы она устроила скандал? Но, к счастью для меня, всего этого не случилось.
– Проходите. Вы о чём-то хотели поговорить?
– Я хотел показать вам фурункул на ноге, – соврал я.
Я отчетливо помню, что выбор мною Нюты был не случаен. Я логически рассуждал, что она, как медик, просто обязана быть здоровой. И к тому же, она была замужем.
– Какой еще фурункул? – переспросила она.
Но я уже не стал её слушать. Я помню, что глупо хмыкнул, словно бульварный соблазнитель, и повалил ее на кровать. От неожиданности она даже особо и не сопротивлялась моему дерзкому натиску. Под тонкой сорочкой у Нюты не было никакого белья. Руки ощутили мягкость и округлость женских форм. Тугие, чуть прохладные груди поразили меня своей полнотой и тяжестью. Нюта оказалась полнее, чем Каролина. Но все оценочные суждения пришли ко мне намного позже. Недолго мешкая, я тут же овладел ею. Короткий урок, данный мне Каролиной, не прошел даром. Я нравился себе всё больше и больше. Я видел, что Нюта осталась довольна таким внезапным поворотом. Она вся обмякла и, обняв меня за плечи, отдалась любовному соитию. В конце она даже застонала от удовольствия, но я закрыл ей рот властным поцелуем. Я боялся, чтобы ее стоны не услышали мои родители. В ту же ночь я взял её еще два раза. Я долбил её всю ночь. Я помню, как она, опешив от такого натиска, пыталась хоть как-то поговорить со мной.
– Разве я вам нравлюсь, Георгий Павлович?
– Да, – кивал я в темноте. – Очень.
– А давно вы в меня влюблены?
– Давно, – врал я.
– Надо же, а я и не замечала, – словно девочка хохотала она, утыкаясь в мое плечо.
Под утро я ушел к себе.
За завтраком я увидел, что Нюта надела новое платье со множеством оборок, слегка нарумянилась и припудрила крупный нос. В этот день она просто порхала, напевая какую-то песенку. Временами она пристально посматривала на меня. Но чем больше она глядела в мою сторону, тем более гадко становилось у меня на душе. Не дожидаясь обеда и не сказав никому ни слова, я возвратился в тот же день в Москву. Через неделю я уже уехал в Цюрих.
– Ну, довольно. Всё это я рассказал лишь для того, чтобы ввести вас в курс моих нравственных ориентиров.
Граф вновь закурил сигарету и, сделав несколько затяжек, откинулся на спинку стула.
– Мне уже пятьдесят, но о многом я помню сейчас так, словно бы всё это случилось вчера. А есть череды лет, из которых я вообще не могу вспомнить ничего значимого.
Я начал свой рассказ издалека, так и не успев поведать о самом главном. О том, что до сих пор заставляет сжиматься моё сердце от стыда и боли. Я еще не рассказал вам о своем близком друге. О Мите Кортневе.
С младших классов гимназии я более всего был близок с одним мальчиком. Звали его Митей. А вернее сказать, Митрофаном Алексеевичем Кортневым. Митрофаном его назвал отец в честь деда, а мы, гимназисты, звали его много короче – просто Митей. Забегая вперед, сам Митя часто величал меня не Георгием, как это звучит по-русски, а на английский манер – Джорджем. Кстати, это он первый и стал меня называть именно так. И мне весьма нравилось и льстило именно такое, английское звучание моего имени.
По характеру Митя всегда был чуточку мягче меня и во многом мне уступал. По-правде говоря, господа, перед вами сидит человек с ужасным характером. Я не могу терпеть ровно никакое сопротивление. Это касается как женщин, так и мужчин. И если с женщинами все эти вещи были для меня более или менее органичными, то с мужчинами всё обстояло намного сложнее. Если я встречал на своём пути слишком уж твердые и упрямые нравы, то рано или поздно я бежал от таких отношений. Я понимаю, что в этом как раз и заключается моя собственная эгоистичность и твердолобость, но… я ровным счётом не могу ничего с этим поделать. Либо равенство взаимоотношений, либо полное подчинение. Третьего мне не дано.
Поэтому мне и удалось так долго дружить с Митей. В противоположность мне, это был довольно деликатный и уступчивый человек. Он всегда смотрел на меня как на человека более авторитетного, чем он сам. И вообще он был очень добрым малым. Как сейчас я живо помню его чуть полноватую фигуру, открытый, лучистый взгляд голубых глаз, светлые ресницы и его вечную, коротко стриженую чёлку.
Семейство Кортневых не было столь состоятельным, как наше. И потом Митрофан не имел дворянского происхождения. Он был выходцем из мещан. В Поливановскую гимназию мещане попадали нечасто. Но его отец служил священником в Николо-Хамовнической церкви, поэтому Митя учился наравне с дворянскими отпрысками.
После окончания гимназии Митя не поехал учиться заграницу. Не пошел он и по стопам отца. Его отправили в Инженерно-промышленное училище. И уже через три года он работал на железной дороге.
Перед тем, как мне отчалить на учёбу, я встретился с Митей. А так, как мы были с ним очень близки и доверяли друг другу все самые сокровенные тайны, я рассказал Кортневу о собственном интимном опыте, который так неожиданно подарил мне мой дядя. Митя был просто ошеломлен моим рассказом. Потрясён до глубины души. А так, как я излагал ему всё в наиболее выгодных для меня красках и подробностях, то мой несчастный друг смотрел на меня с нескрываемым восхищением. Я ловко приврал ему, что обе женщины – и Каролина и Нюта – теперь влюблены в меня до беспамятства и обе желают быть моими тайными любовницами, но что я вынужден ехать заграницу, а потому все мои связи я с легкостью обрываю.
– И тебе не жалко с ними расставаться? – дивился наивный Митя.
– К чему жалеть? Это всего лишь женщины. Их будет много на моем пути.
На самом же деле, как я сказал ранее, во время моего столь долгого пребывания в Цюрихе я не сблизился ни с одной женщиной. И если первые месяцы меня еще грели воспоминания о Каролине и Нюте, то уже через полгода я настолько втянулся в учёбу, что все женщины были отодвинуты за далекий и призрачный горизонт моей будущей жизни.
Итак…
Из Цюриха я вернулся в Россию поздней осенью 1900 года. Мне тогда исполнилось ровно двадцать два года. И случилось так, что сразу после моего возвращения, отец с матерью укатили по делам службы отца на полгода в Прагу. А дядя по делам дипломатической службы находился в это время в Лондоне.
Перед тем как покинуть Москву, отец договорился о моей стажировке в Московском Департаменте министерства финансов. Но моя практика должна была начаться только в январе. А на дворе стояли последние дни ноября. И в моем распоряжении оказалось целых полтора месяца законного отпуска.
После долгих приёмов, званых обедов и рассказов о Цюрихе я, наконец, остался без особых дел и с наслаждением ухнулся в водоворот московской жизни. Родители мои благополучно отбыли в Прагу, оставив мне кучу напутствий и пожеланий провести отдых спокойно и с умом. Но, какое там! Как только я проводил их на вокзал, уже в этот же вечер я был в ресторане «Эрмитаж». Пришел я туда один, а уехал назад с двумя новыми приятелями и двумя милыми юными стажерками из Малого театра. Ух, как я веселился и сорил деньгами, а стало быть, обрастал всё большими знакомствами и связями. Как известно, нет ничего лучше для привлечения новых друзей, как наличие свободных денег. И редкий друг останется с тобою тогда, когда, не дай бог, ты окажешься в нужде.
Итак, после «Эрмитажа» вся компания уже катила к Яру. А там вновь вино лилось рекой, пел цыганский хор, и обе наши юные актрисы танцевали наравне с настоящими цыганками. И не хуже последних. Мне в какой-то миг даже показалось, что я влюбился в одну из актрис. Её звали, кажется, Людочкой. Я помню, что это была кареглазая и черноволосая красавица с мадьярскими корнями. Под утро я обнаружил эту самую Людочку в собственной спальне. Как так вышло, что я на время позабыл все толковые наставления моего незабвенного дяди Николя, уму непостижимо. Виной всех наших бед так часто бывает вечно молодой и пьяный Бахус. Да, мои милые, напившись, как водится, я потерял всяческий контроль над собственной головой. Где уж там юные и чистые девственницы… Помню, я вёл себя с этой самой Людочкой, словно застоявшийся в стойле жеребец.
А утром мне было гадко от себя самого, когда я пытался осторожно выведать у актрисы, сколько любовников было у неё до меня. Почитательница Мельпомены была даже обижена и, быстро собрав вещи, покинула мой дом. Хотя позднее она довольно быстро забыла свою обиду и вновь пыталась искать со мною встречи.
Дядя Николай был чертовски прав, когда оберегал меня от пагубности неразборчивых интимных связей. Но он не учёл того, что эта самая разумность и здравый смысл приходят к мужчине гораздо позднее, нежели в юные годы. О, эта вечная тяга человека к любви и чувственности. Его основной инстинкт! Он, увы, бывает намного сильнее всех страхов и запретов. Но, к счастью, мне очень повезло. Актриса оказалась вполне себе здоровой. Как водится, я подождал лишь пару дней, а после с чистой совестью ухнулся в короткий, но страстный роман с этой самой кареглазой Людмилой. Чаще всего мы проводили с ней время в компании двух моих новых приятелей и её подруги. И снова был театр, застолья после спектакля, рестораны и кутежи. Мы часто бывали в Яру, в «Эрмитаже» или «Славянском базаре» на Никольской. Помимо алкогольных возлияний, мои новые друзья познакомили меня еще с одной, довольно пагубной страстью. Однажды они сводили меня в одно злачное местечко, где посетители нюхали кокаин и курили гашиш и опиум. К своему огромному счастью, познав лишь весьма поверхностные грани этих адских развлечений, я умудрился всё же не пристраститься фатально к этой чёрной пагубе. Я вовремя выскочил из-под неё. И случилось всё это благодаря весьма странным и очень трагическим обстоятельствам. Но он них чуть позднее.
Вторую актрису звали Галиной. И именно она впервые познакомила всю нашу компанию с теми людьми, которые всерьёз увлекались наркотиками. Как выяснилось позднее, сама Галина употребляла кокаин уже более двух лет. И в её пудренице находилась вовсе не пудра, а зловещий белый порошок – бич экзальтированной части московского бомонда. Неизменный декадентский антураж! В те годы мало кто всерьез задумывался о порочной опасности всей этой моды на наркотики. Помню, что кокаин, морфий и веронал можно было купить в любой московской аптеке. И многие врачи прописывали морфин даже при головной боли.
Однажды после посещения Яра, по предложению Галины, мы поехали в один из подпольных салонов, где собиралась богемная публика. Салон этот находился в Соболев переулке, между Трубной и Сретенкой. Галина тут же назвала нам несколько имён всем известных московских актеров, художников и поэтов, кто были завсегдатаями этого злачного местечка. Большую часть фамилий я сейчас не припомню. Зыбкие воспоминания ухватили лишь образ символиста Валерия Брюсова. Я и на самом деле встретил там его лишь однажды. У поэта было бледное лицо и рассеянный взгляд. Он шел навстречу нам, запахнувшись в серое пальто – отрешенный от всего мира.
Но суть не в этом. Когда мы пришли в это злополучное место, Галина провела нас по залу обычной кондитерской, из которой шёл потайной вход в большое заведение, расположенное в глубине заднего двора. Вход в это заведение караулил важного вида швейцар в новеньком блестящем фраке и цилиндре. Весь его вид показался мне весьма странным. Но это было лишь самое начало всех странностей, ожидающих нас в этот день.
Как только мы вошли в зал, к нам подлетел полный, похожий на сытого кота, распорядитель. Он бегло оглядел нашу компанию и со сладкой улыбочкой пропел почти женским голосом:
– Галочка, здравствуйте. Вы с приятелями будете в общем зале или в кабинете? А может, господа желают «приват-каюту»?
– Нет, господа желают на сегодня отдельный кабинет, – ответила за всех Галина.
Котообразный метрдотель радостно кивнул, причмокнул губами и подобострастно произнес:
– Следуйте за мной, господа…
Нам пришлось пройти через огромный зал, в котором царил влажный полумрак, и тихо играла музыка. Это было танго. Несколько пар лениво топтались возле площадки с оркестром. В отличие от обычного ресторана, вместо стульев или кресел, здесь повсюду стояли мягкие диваны, на которых дремала разномастная публика. Кто-то из мужчин и женщин откровенно спал, приняв весьма странные позы. По их полуприкрытым векам было видно, что эти люди находились под влиянием какого-то дурмана, ибо некоторые из них бормотали нечто несуразное. Но спали здесь не все. Кто-то продолжал лениво играть в карты, кто-то пил вино, а кто-то откровенно курил. Только курили эти господа в основном не папиросы. В их пальцах таились медные, стеклянные и костяные трубки. Эти господа курили гашиш и опиум. Тут же на столах, возле ваз с фруктами, стояли коричневые коробочки с кокаином немецкой фирмы «Марк». Я уже ранее видел подобные коробки и знал, что в них находится.
В воздухе этого зала пахло как-то особенно. Не так, как обычно пахнет в ресторанах. Здесь пахло гашишем и еще чем-то, едва уловимым, кислым и специфическим. Это был особый аромат наркопритона. Много позднее, будучи в Европе, я не раз встречал подобные заведения. И всюду там стоял этот удушливый и печальный аромат порока и флёр вечного сна. Тягостное марево дурмана, тянущего в смертельную бездну. Хотя запах гашиша иногда так напоминает аромат церковного ладана…
Мой цепкий взор ухватил тогда несколько странных пар, которые дремали возле столов с нетронутой едой. Иногда любовники трогательно держали друг друга за руки. Мне особенно запомнилась одна спящая сухопарая, но очень молодая и красивая дама, затянутая в темно-зеленый шелк дорогого платья. Её шляпа с вуалью валялась рядом с ней, на цветастом ковре, а голова женщины была неестественно запрокинута назад, обнажая нежное, почти детское горло. Дама спала, но цвет её воскового лица и тонких длинных пальцев наводил на страшные мысли. В тот же момент мне показалось, что перед нами лежит вовсе не живая женщина, а покойница с заострившимися чертами некогда прекрасного лица.
В глубине зала я увидел еще одну странную пару. Мужчина был раздет до длинной рубашки и портков, а женщина, бесцеремонно задрав юбки, медленно снимала с себя шелковые чулки на подвязках. Опешив от таких непристойностей, я поспешил отвернуться. На многих столах, рядом с тарелками фруктов и бутылками вина, стояли расписные китайские курительные лампы и лежали разномастные пайпы на любой вкус и кошелёк. Рядом с пайпами, на маленьких серебряных подносах, стояли какие-то аптечные флаконы и странные комочки, обернутые в папиросную бумагу. И только позднее я узнал, что это были шарики смоляного чараса.
Пройдя через большой зал, мы очутились в широком коридоре, застланном дорогой ковровой дорожкой. Справа и слева здесь располагались ряды отдельных кабинетов. Метрдотель отомкнул ключом одну из дверей, и ввел нашу компанию в просторную комнату, обустроенную на китайский манер. Вокруг низенького, инкрустированного узорами, полированного столика, возвышались мягкие, обтянутые голубым шелком диваны. На каждом из диванов было множество подушек. У изголовья лежали свернутые в рулон, шерстяные пледы. По стенам комнаты висели огромные веера, расписанные иероглифами и аляповатыми цветами. В стороне возвышалась этажерка, на которой я заметил множество коробочек, флаконов и круглую курительницу, из которой валили клубы ароматного пара. Он пах сандалом, ладаном, миррой и немного камфарой. Свет в комнате был мягким и струился из газового фонаря, висевшего под потолком.
Наверное, господа, я так подробно обо всём этом рассказываю лишь потому, что это был мой первый раз, когда я попробовал курить опиум. Помню, что весь антураж этой пафосной комнаты произвёл на меня какое-то ошеломительное впечатление. Мода на декаданс тогда только входила в круги золотой молодежи обеих столиц. А потому вся обстановка и события тех дней мне казались чем-то мистическим и исполненным какого-то тайного и высокого смысла. Вместе со всеми я потянулся за этой пошлой и дешёвой мишурой и так глупо был в те годы очарован ею.
Я не хочу рассказывать вам всех подробностей того вечера. Скажу только одно, что как не старался, я не мог угнаться за остальными моими приятелями, так как они уже бывали в подобных местах и не раз. Галина более других вела себя в этом кабинете, словно бывалая морфинистка. Она вальяжно упала на диван и, расстегнув ворот узкого платья, открыла нашим взорам небольшую, но пленительную грудь. Мужчины делали вид, что такая экзальтация им вполне привычна. Один из моих приятелей, которого звали Михаилом, кликнул молодого человека, похожего на китайца. Возможно, это был просто татарин, но он тщательно изображал из себя именно настоящего китайца. И сходство с китайцем ему придавал желтый шелковый ханьфу и маленькая шапочка на бритой голове. Все его движения были исполнены важностью и особой церемонностью. Он перечислил какие-то мудрёные названия, словно официант блюда. Услышав распоряжения Галины и Михаила, коротко кивнул, а после скрылся за дверями. Через пять минут он вернулся с подносом, на котором лежали довольно вычурные деревянные трубки и лампа для поджигания опиума. Все мы расселись возле стола, утонув в мягком шелке диванов, а Галина вновь легла, вытянув худые ноги. Я помню, что всё время уводил взгляд от её белоснежной груди, виднеющейся сквозь расстегнутый ворот, а так же от узких щиколоток и маленьких ступней без ботинок. Я смутно помню, что Людочка перехватила мой любопытствующий и пристальный взгляд на её подругу и тут же от ревности сжала мою ладонь.
А далее, поколдовав несколько минут над лампой, китаец вручил каждому из нас по трубке. С важным видом все принялись курить.
Скажу сразу, что в тот самый, первый раз, я вовсе ничего особенного не почувствовал, кроме сильной сонливости. После нескольких затяжек я тут же полетел в сладкий сон. Засыпая, я успел подумать лишь о том, что сейчас уже далеко за полночь, и я просто устал. Я помню, как сделал слабую попытку поцеловать Людочкину руку. И мне тут же почудилось, что мой нос приклеился к её коже. А сама Людочка завертелась пёстрым волчком и унеслась в неведомую даль.
Через несколько часов меня разбудили. Это был Михаил. Он тряс меня за плечо и предлагал расплатиться по счёту. Я огляделся. В комнате оставались лишь мы с Михаилом. Все остальные, по-видимому, ушли. Не было и моей любовницы Людочки. Я даже было обиделся немного, что она ушла, бросив меня одного. Я помню, что Михаил напряженно совал мне под руку счёт. Видимо, он опасался за то, что я не стану оплачивать пребывание всей честной компании в этом злачном местечке. Да, счёт обошелся мне в кругленькую сумму. Но я безусловно всё оплатил, да еще оставил фальшивому китайцу мелочь на чай. Когда Михаил убедился, что я нисколько не возмущен такой высокой ценой, он тут же повеселел. Назад мы возвращались уже не через зал с посетителями – китаец провёл нас через другую дверь, которая выходила на задний двор.
Мы вышли с ним на воздух. Судя по светлеющему небу, на дворе уже стояло ранее утро. Падал первый снег. Его пухлые хлопья медленно покрывали жидкую грязь мостовых. Снег падал и тут же таял. Я помню, что при виде снега мне стало на душе так светло и хорошо, что я с радостью побежал брать извозчика. А Михаил, подняв воротник, пошагал в противоположную сторону.
Недалеко от ворот собственного дома я увидел молодого мужчину в длиннополом пальто и бобровой шапке. Мужчина топтался и смотрел в сторону нашего двора. Что-то в его облике мне показалось знакомым. И вдруг я вскрикнул. Это же Митька! Как я о нём забыл… Я находился в Москве уже более двух недель, а к Мите так и не зашел. Хорош гусь! Мне даже стало совестно от собственной забывчивости. Если бы я рассказал Мите о том, что всё это время у меня пролетело в совсем незнакомой мне компании, то, полагаю, что он бы сильно обиделся.
– Митя, это ты? – крикнул я другу и бросился в его объятия.
В ответ он тоже обнял меня. Он сильно возмужал и изменился, но его взгляд остался всё тем же – мягким и добрым. И светлыми ресницами он моргал точно так же, как и прежде.
– А мне сказали, что ты уже вернулся из Цюриха, – с улыбкой начал он. – Я уже приходил к тебе однажды, но не застал.
– Да? А я, верно, был занят по делам будущей службы, – краснея, врал я.
Мы тут же прошли в дом. И я велел слуге Антипу нагреть нам чаю и принести пирогов, ветчины, сыру и клубничного варенья. Только тут я почувствовал, насколько же и сам проголодался. Смеясь, мы делали с Митей бутерброды и уплетали их с чаем, вприкуску с вареньем. Митя рассказывал мне о том, как работает инженером на железной дороге и меня расспрашивал о моей учебе в Цюрихе. Мы вспомнили еще нескольких гимназических товарищей. Поговорили об общих знакомых и всякой чепухе. А после я показал Мите свои акварели, привезенные из Швейцарии и пару моих фотокарточек с курсом.
– Ты там подружился с кем-нибудь? – не без ревности спросил меня Митька.
– С одним англичанином Томом и парнем из Германии Эрвином, – сообщил я. – Ты знаешь, они, в общем-то, славные малые, но я безумно скучал по России и по тебе, Митька, – вдруг выпалил я.
В ответ друг заморгал глазами и отвернулся. Я сел рядом и вновь обнял его за плечи.
– Вот только сейчас, рядом с тобой, я почувствовал, что наконец-то вернулся домой. Ты прости меня, Митька, что я не пришел к тебе сразу. Закрутился как-то…
В душе я испытывал безмерную благодарность другу, потому что внезапно понял, что Митя любил меня и ждал моего возвращения гораздо больше, чем я сам. И мне вновь сделалось стыдно за то, что я шлялся незнамо где с совершенно чужими мне личностями.
Мы еще долго разговаривали о всяких пустяках.
– Митя, – вдруг спросил я. – А ты часом не женился еще?
– Нет, – рассмеялся он.
– Ты ведь у нас уже при службе и вполне себе взрослый и серьезный человек. Неужто у тебя даже нет невесты?
– Неа, – улыбался он. – Была одна, да вышла замуж за капитана.
– Вот как? Выходит, что предала тебя красавица?
– Выходит, что так. Да, она мне ничего и не обещала.
– Слушай, а ты вообще, чем занимаешься по вечерам или в выходные дни?
– Да, ничем особо. Читаю иногда. Хожу в общественную библиотеку. Беру там журналы по нашему ведомству. Вот вчера изучал устройство нового немецкого локомотива.
– Скучно вы живете, Митрофан Алексеевич.
– Ну, да… – легко согласился он. – Скучно.
– Ну, ничего. Надеюсь, теперь ты будешь спасён от скуки. Я возьмусь, Митька, за наш с тобой досуг.
– Давай, – кивнул он. – Кстати, а ты виделся с той девушкой? Кажется, её звали Катериной или Каролиной?
– Каролиной… – и только сейчас я вдруг вспомнил о ней и тут же подумал о том, отчего за эти две недели я даже не попытался сходить к её дому.
На миг я замялся.
– Ты знаешь, я не думаю, что это такая уж хорошая идея, – задумчиво ответил я. – Всё-таки прошло уж пять лет. Может, она за эти годы изменилась или подурнела. Знаешь, с женщинами надо расставаться без сожалений.
– Ну, да… Наверное, – согласился Митя.
Забегая вперед, я должен сказать, что воспоминания о Каролине обожгли меня новым жаром. Мне очень захотелось вновь увидеть мою первую любовницу, тем более что дядя был за границей, и мне никто не мог теперь препятствовать.
На следующее же утро я помчался на Ильинку к знакомому особняку. Дрожа от волнения, я позвонил в дверь подъезда. На звонок вышел швейцар. Но это был не тот старый привратник. Этот швейцар был намного моложе. Когда я поинтересовался у него, дома ли мадам Каролина, он был немало удивлен моим вопросом и ответил, что такая дама здесь не проживает. Я попытался расспросить его о том, куда она могла переехать, но тот ответил, что, сколько здесь служит, ни разу не видел таковой в этом доме. Как выяснилось, в той милой квартире теперь жила семья какого-то военного.