Zum Hörbuch
Я замечаю маму сразу же. Она идет через зону прилета в аэропорту Бристоля; на ней огромная соломенная шляпа и обрезанные розовые джинсы, подчеркивающие изгиб ее бедер. На запястье множество браслетов, в ушах огромные серьги, которые при движении сверкают и отбрасывают блики. Она похожа на хрустальную люстру. Мужчины таращат на маму глаза. Когда я была моложе, меня это смущало: мамина нескромность, природная кокетливость и вечный глубокий вырез декольте. К тому же она была намного моложе других мам, ждавших моих соучениц у школьных ворот. Но сейчас это чувство исчезло. Благодаря тому, что мы живем в разных странах, я поняла, как сильно мне ее не хватает. Интересно, может быть, это из-за того, что я сама скоро стану матерью? Не знаю, как мама отнесется к тому, что в сорок один год она сделается бабушкой… Будет ли она чувствовать себя старой? Я проглатываю свои переживания. Не могу думать об этом сейчас. У меня слишком много других забот.
Например, вчерашний звонок от детектива…
Когда мама замечает меня, ее лицо озаряет широкая улыбка, и она идет ко мне, чуть прихрамывая в своих босоножках на высоких каблуках и таща за собой чемодан на колесиках, с леопардовым принтом.
– Милая! – восклицает она, заключая меня в объятия. От нее знакомо пахнет духами «Том Форд» и кокосовым кремом для загара. – Я так рада тебя видеть!
– Я тебя тоже. Хорошо выглядишь, мам.
Мама отстраняет меня на расстояние вытянутой руки, чтобы окинуть взглядом.
– Ты тоже, – говорит она, и я посмеиваюсь про себя над удивлением в ее голосе. – Похоже, немного располнела… Но тебе идет. Знаешь, я всегда считала, что ты слишком худая. – Она оглядывается по сторонам. – А где Том?
– Ждет у машины со Снежком.
Мама берет меня под руку.
– Будет здорово увидеть его. А теперь расскажи мне об этих скелетах. Все это звучит совершенно невероятно, да?
Я открываю рот, чтобы заговорить, но она продолжает:
– Я имею в виду, если только полиция не нагрянет к твоей бабушке и не расстроит ее кучей вопросов. Скажи, как зовут того полицейского, который беседовал с вами, и я выясню, что именно они собираются делать. Я…
Я чувствую, как у меня начинает болеть голова. Я безумно люблю свою мать, но, боже мой, она никогда не умолкает.
Я позволяю ей болтать дальше, пока мы идем к машине. Том стоит, прислонившись к «Мини Куперу», на его лице смущенная улыбка – как обычно в присутствии моей матери. Снежок обнюхивает землю у его ног.
– Том! – восклицает мама, бросаясь к нему и обнимая его за шею, ее звенящие браслеты едва не прищемляют его ухо. Он смотрит на меня поверх ее плеча, подняв брови, и я с трудом подавляю смех.
– Рад вас видеть. Хорошо долетели? – спрашивает Том, высвобождаясь из ее объятий.
Мама пренебрежительно машет рукой.
– Жуткая теснота. Я была зажата между двумя очень широкими пассажирами, но… – она пожимает плечами, – вот я здесь. И должна сказать, что погода здесь лучше, чем в Сан-Себастьяне.
Я смотрю, как мама неуклюже забирается на заднее сиденье, а Том берет ее чемодан и ставит его в багажник. Мы обсуждали, что с появлением ребенка нам действительно стоит сменить машину на четырехдверную, но расширение коттеджа съедает все наши финансы.
– Мне не терпится увидеть коттедж, – говорит мама, подаваясь вперед и держась за спинку сиденья Тома, когда я выруливаю с парковки. – После того как поговорила с тобой по телефону, я нашла документы и сразу позвонила поверенному…
Конечно же, она позвонила. Держу пари, мама занималась этим делом с той самой минуты, как я положила трубку. Но я благодарна, что мне не пришлось разгребать это самой.
– Судя по всему, твоя бабушка купила коттедж в марте семьдесят седьмого года и жила там, пока не сдала его в аренду весной восемьдесят первого. Потом она купила дом в Бристоле. – Мама выпаливает все это без передышки.
– Значит, вы с ней какое-то время жили в коттедже? – удивленно уточняю я. – Ты можешь это вспомнить?
– Хм-м… Нет, не совсем. Мне было три года, когда мы уехали. Но, может быть, если я увижу его снова, это подстегнет мою память.
– Обстановка там несколько старомодная, – объясняю я. – Особенно кухня, хотя Том превосходно разбирается со всеми остальными помещениями. – Я улыбаюсь мужу. – К сожалению, в свободной комнате все еще ярко-желтые стены.
Мама смеется.
– Это меня в высшей степени устроит. Расскажи мне подробнее, как дела у твоей бабушки?
Я смотрю на маму в зеркало заднего вида. Она сняла шляпу, и ее темно-карие глаза светятся от волнения, но за этим волнением есть и еще что-то – боль, которую она пытается скрыть. Мне интересно, что на самом деле происходит между ней и Альберто. У меня постоянно складывается впечатление, будто мама от чего-то убегает.
Я открываю рот, чтобы заговорить, надеясь, что на этот раз меня не прервут.
– Вчера вечером мне позвонил детектив. Сержант Мэтью Барнс. Он был весьма вежлив, однако сообщил, что поговорил с директором дома престарелых, Джой. Она дала полицейским совет: бабушку лучше расспрашивать на месте, в «Элм-Брук», где она чувствует себя в безопасности. И при этом должны присутствовать ты или я. Предполагается, что она достаточно в своем уме, чтобы ответить на вопросы, поскольку у нее бывают моменты просветления и она многое помнит из прошлого, так что может сообщить что-нибудь полезное.
– Я буду там, – твердо говорит мама.
– Хорошо. Как долго ты планируешь оставаться в Англии? И как же твоя работа?
Мама негромко фыркает.
– Я взяла неделю отпуска. Думаю, случившееся в моем коттедже можно отнести к смягчающим обстоятельствам, верно?
– Я… ну, да… но это всего лишь формальность. Полиция намерена поговорить со всеми, кто жил в доме в течение этих двадцати лет.
– Знаю. Но было бы здорово провести с тобой немного времени, милая. Я не видела тебя толком с самого Рождества.
«И это Рождество было полным кошмаром», – думаю я. Но, сказать по правде, мама была не виновата. Виноват был скорее тот идиот, которого она называет бойфрендом: он вел себя грубо и пренебрежительно, всем своим видом показывая, что предпочел бы валяться на пляже в Испании, а не проводить целый день в нашей крошечной квартирке в Кройдоне. И в прошлом, когда мама приезжала ко мне, у меня неизменно складывалось впечатление, что она с нетерпением ждет, когда вернется к своей суматошной жизни.
Краем глаза я вижу, что Том смотрит прямо перед собой, и на его лице написано «не втягивайте меня в это».
Я сворачиваю на объездную дорогу вокруг Лонг-Эштона. Я ничего не могу сказать. И не то чтобы я не хотела проводить время с мамой, но сейчас у меня просто нет сил на ее… ну, энергию. Она никогда не говорит о том, что не одобряет мою рано пробудившуюся тягу к созданию семьи, – да ей и не нужно ничего говорить, я знаю это без слов. Когда мы с Томом съехались несколько лет назад, мама пыталась отговорить меня от этого. А когда я сказала ей, что мы копим деньги на первый взнос, чтобы купить дом, она предупредила меня о том, что я «связываю себя ипотекой слишком рано». Очевидно, что, родив меня в шестнадцать лет, мама сама лишила себя радостей юного возраста. Судя по ее фотографиям в «Фейсбуке», сейчас она пытается наверстать упущенное.
– Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, – говорю я, стараясь не обращать внимания на тянущее ощущение в животе.
Сорок минут спустя мы въезжаем в Беггарс-Нук. Мама, затаив дыхание, рассматривает через окно машины здания из котсуолдского камня.
– Какое потрясающее место! Странное название… Немного жутковатое[11]. Не знаю, почему это место кажется мне таким знакомым – может быть, потому, что оно напоминает мне те милые деревушки из «Агаты Рэйзин»… Отсюда далеко до ближайшего города?
Я мысленно закатываю глаза. Так я и знала. Она, вероятно, уже планирует, как целый день будет ходить по магазинам. Эта деревня для нее слишком уединенная.
– Чиппенхэм, семь или восемь миль отсюда.
– Восемь миль? Ничего себе! – Мама оглядывается по сторонам с немного паническим выражением в глазах, как пони, который вот-вот сорвется с места.
Мы едем через центр деревни, и, когда проезжаем главную площадь, мама ахает.
– Что это? – спрашивает она, указывая на каменное сооружение кубической формы со сквозным проходом, увенчанное крышей со шпилем. Оно стоит перед церковью на краю площади, где сходятся три главные улицы. Это очень приметное строение, к которому со всех четырех сторон ведут каменные ступени.
– Это «рыночный крест», – отвечает Том, его явно радует возможность поделиться интересными фактами. – Я как следует рассмотрел его, когда мы только переехали сюда. Он построен в четырнадцатом веке. Такие «торговые кресты» довольно часто встречаются в рыночных городах и деревнях, хотя я никогда не видел такого красивого, как этот.
Мама хмурит брови.
– Я… я помню его…
– Правда?
Она моргает.
– Очень смутно. Но я видела его когда-то. Я… – Мама качает головой. – Очень обидно: какие-то обрывки картин, короткие образы, вызывающие странное чувство. – Она кладет руку на сердце, и я вижу в зеркало заднего вида, что она закрывает глаза. – Это чувство… – Глаза ее резко распахиваются. – Но потом оно пропадает.
– Я как-то читал, – говорит Том, – что наши воспоминания постоянно меняются, поэтому мы помним только ту версию, которую вспоминали в прошлый раз, а не первоначальное событие.
Я закатываю глаза и смеюсь. Однако мама так и сидит с застывшим лицом, что для нее совершенно нехарактерно. Она прижимается носом к стеклу, словно ребенок, ждущий чего-то, но не решающийся об этом сказать. Я смотрю на Тома – тот пожимает плечами. Я продолжаю вести машину вверх по холму, пока мы не доезжаем до ряда из двенадцати владений, известного как Скелтон-Плейс. Въезжаю на гравийную подъездную дорожку, которая расходится веером, ведя к воротам домов, и радуюсь, что сегодня здесь нет журналистов. Прошло две недели с момента обнаружения тел, и я надеюсь, что СМИ уже переключились на другие истории.
– Боже, какой мрачный лес, правда? – говорит мама. – Он окружает всю деревню. Мне кажется, что я попала в лес из «Красной Шапочки».
– Он действительно кажется мрачным, особенно в пасмурный день, – подтверждаю я.
– Странно, что у отдельных коттеджей нет названий, – продолжает мама. – Посмотри, какие здесь красивые глицинии. И крыша из дранки… Дом номер девять по Скелтон-Плейс – это так… не знаю, как и сказать. – Она слегка вздрагивает. – Звучит зловеще.
Я понимаю, что мама имеет в виду, хотя меня и раздражает, что она во всем находит недостатки. Мне это название тоже не кажется красивым. Оно не подходит к нашему маленькому владению. Коттедж не очень большой, и за него дали бы меньше, чем за бабушкин дом в Бристоле, но я никогда не жила в таком красивом месте, таком уютном и идеальном, точно с открытки. Глициния сейчас в полном цвету, она обвивает фасад дома, как синевато-сиреневое боа из перьев. А с подъездной дорожки не видно огромной ямы в заднем саду.
Если бы все было по закону, здесь должна была бы жить мама со своим очередным карманным бойфрендом, а не мы с Томом. Я предлагала маме, чтобы мы платили за наше проживание в коттедже небольшую сумму из наших сбережений. Она отказалась. Насколько я знаю, у мамы нет другой недвижимости. Она снимала квартиру, где я выросла, в Бромли, в Кенте. Говорила, что ей не нравится быть скованной постоянным местом проживания. Мне это всегда казалось немного… безответственным.
Мы до сих пор не оформили документы на наши с Томом имена. Я собиралась затронуть эту тему с мамой до того, как мы начали работу над пристройкой к кухне, но так и не собралась. Точно так же как мне пока не удалось поведать о своей беременности. У нас такое бывает постоянно, и я это осознаю.
Выхожу из машины и потягиваюсь. У меня болит спина, меня подташнивает. Я глубоко вдыхаю деревенский воздух, пока мама и Том вылезают из машины; мама хихикает, когда ее каблук запутывается в ремне безопасности, а Том смеется, помогая ей. Он хорошо ладит с людьми. Такой терпеливый… Я знаю, что он будет отличным отцом.
– Здесь немного грязно, – говорит мама, ступая на подъездную дорожку. – Это навоз?
Я строю гримасу, обращенную к Тому. Когда обхожу машину, чтобы присоединиться к ним, вижу, что кто-то стоит у живой изгороди в конце нашей подъездной дорожки. Я замираю. Это снова тот мужчина. Тот самый, которого я видела на днях, когда он притаился у ограды коттеджа. Тот, которого – несомненно – я видела возле бабушкиного дома престарелых.
– Том! Этот человек… – начинаю я, но Том тоже его замечает. Он передает Снежка маме и бормочет себе под нос:
– Чертовы журналисты!
– Почему они все еще здесь, если у полиции нет никакой новой информации? – восклицаю я. Сведения о проломленном черепе еще не опубликованы.
– Эй, – кричит Том, делая шаг вперед. Но мужчина исчезает за живой изгородью. Я смотрю, как мой муж бросается в погоню за ним по подъездной дорожке. – Эй! Подождите! – Добежав до въезда, Том останавливается, оглядывается на нас и пожимает плечами. – Он удрал.
Лорна смотрит, как Том спешит к ним. Подойдя к Саффи, он обвивает рукой ее плечи, и Лорна ощущает укол зависти к той связи, которая явно существует между ними. Когда-то у них с Юэном было точно так же. Но появление ребенка в ту пору, когда они оба сами были еще детьми, наложило свой отпечаток на их отношения. Саффи выглядит мило в своем широком полукомбинезоне, губа у нее чуть прикушена. Она всегда так делала в детстве. Лорна постоянно говорила ей прекратить это.
– Странно, – произносит Том, тяжело дыша. – Он, наверное, журналист, но почему тогда убежал, когда я окликнул его? Почему ничего у нас не спросил?
Лорна с облегчением отдает ему собачий поводок. Она никогда не любила животных.
На лице Саффи написано хмурое беспокойство.
– Я видела его раньше. Недавно, – говорит она.
Лорна уже знает, что ее дочь раздует это маленькое происшествие до размеров трагедии. Какое же буйное у нее воображение! Бедная, вечно тревожная малышка… Когда ей было четыре года, она вбила себе в голову, что монстр или дракон может проникнуть в их квартиру, и Лорна в течение нескольких месяцев каждый вечер сидела на краю постели Саффи, убеждая дочь, что это невозможно.
– Дорогая, это, скорее всего, просто очередной репортер, – говорит она, успокаивающе взяв Саффи за локоть. – Следовало ожидать, что они будут крутиться тут. Пойдем, мне не терпится заглянуть в этот коттедж.
Саффи смотрит назад на дорогу, взгляд ее больших карих глаз мечется туда-сюда, как у испуганного щенка, но потом она поворачивается к Лорне, сжав губы в плотную линию, и кивает.
Том проводит их через арочную входную дверь в небольшой коридор с выступающими потолочными балками и продольными половицами. Он отходит в сторону, чтобы женщины могли переступить порог первыми. Лорна замечает, что макушку Тома от балок отделяет всего несколько дюймов. Его лицо выражает гордость, и она вспоминает слова Саффи, сказанные в машине.
– Великолепно сделано, Том, – говорит Лорна, оглядывая стены, окрашенные краской «Фарроу энд Болл», и отциклеванный пол.
– Гостиная там, – Саффи указывает на деревянную дверь слева от них, – а в конце коридора – кухня. Она маленькая, но стол туда вполне поместился. И…
Но Лорна машинально сворачивает направо, в комнату перед лестницей. Она распахивает дверь, и в ее сознании вспыхивает картинка. Швейная машинка. Звук качающейся ножной педали – клац-клац-клац. Лорна часто моргает. Когда зрение проясняется, она видит, что никакой швейной машинки нет. Только стол у окна, на нем компьютер, стены оклеены уродливыми старомодными бумажными обоями желто-коричневой расцветки.
– Мой кабинет, – говорит Саффи, стоящая позади нее. – Мы еще не успели его отделать. Думаю, эти обои не меняли уже лет пятьдесят!
Лорна оборачивается к дочери, заставляя себя улыбнуться. Швейная машинка. В доме ее матери в Бристоле такой не было.
– Милая комнатка – говорит она. – Когда ее покрасят, она будет выглядеть просто замечательно.
Саффи отвечает ей неуверенной улыбкой, словно чувствуя, что Лорна чем-то встревожена.
– А наверху… – Она указывает на лестницу. Ступени некрашеные: были ли они такими раньше? – Там три спальни. Главная спальня в передней части дома, затем маленькая двухместная и одноместная с видом на задний сад, где мы хотим сделать дет… – Она умолкает, на ее лице появляется выражение ужаса.
– Что? Ты… – Внезапно Лорну осеняет. Округлившееся лицо Саффи, увеличившийся вес… – Ты собиралась сказать «детскую комнату»?
Щеки Саффи становятся пунцовыми, она кивает с виноватым видом.
– Да. Я беременна.
Лорна чувствует головокружение. Ее дочь беременна. Черт! Она еще так молода… Она же еще ребенок – ее ребенок… Как же обидно! Саффи всего двадцать четыре года, она еще не успела пожить для себя. Неужели она ничему не научилась на примере Лорны? Та всегда говорила ей, что нужно подождать, пока она повзрослеет и сделает карьеру, прежде чем выходить замуж и заводить детей.
– Я… Вот это да! Замечательная новость, милая! Поздравляю! – выговаривает Лорна, скрывая свои истинные чувства. Она обнимает дочь, хотя чувствует, как Саффи при этом напрягается. Неужели Лорна настолько неубедительна? Она отстраняется, чтобы обратиться к Тому, который неловко стоит у входной двери, все еще держа ее чемодан. Снежок сидит у его ног, склонив голову на одну сторону, и смотрит на нее. – И тебя тоже, Том. Вот это круто! – Она поворачивается к дочери. – Какой срок? Ты уже прошла сканирование на третьем месяце?
Саффи кивает, румянец ползет по ее шее вниз к вырезу сине-белой полосатой футболки.
– Да. Сейчас я на семнадцатой неделе. Ребенок предположительно должен родиться тринадцатого октября.
Семнадцать недель. Это значит, что Саффи знает о своей беременности в течение двух, возможно, даже трех месяцев. Лорна не может отделаться от чувства обиды из-за того, что дочь не сказала ей сразу. Сама Лорна, конечно, скрывала беременность от матери, но ведь ей было неполных шестнадцать, когда она узнала о своем положении, а Юэн был всего на год старше. Лорна была на пятом месяце, когда Роуз заметила это. Маленькая дикарка, единственная дочь тихой и спокойной Роуз Грей сделала то, что соседи пророчили ей вот уже много лет. Она залетела, когда еще училась в школе. Ей дали прозвище Залеточка. Лорна ни о чем не жалела. Может быть, она и разошлась с Юэном, когда Саффи было всего пять, но до того у них все было хорошо, они съехались, поженились, а развод был только через несколько лет. Но отец остался важной частью жизни Саффи: в детстве и подростковом возрасте она проводила с ним каждые выходные в его маленькой лондонской квартире, и Лорна знает, что они по-прежнему дружны. Ни Лорна, ни Юэн так и не вступили в брак повторно, и Лорна сохранила его фамилию.
Она предвидела тот день, когда станет бабушкой. Она знала, что не будет старой, ведь она была такой молодой матерью… Но ожидала при этом, что будет старше сорока одного года. Что подумает Альберто?
Все это проносится в ее голове со скоростью света. И тогда она берет себя в руки. Она ведет себя эгоистично. Дело не в ней. Речь идет о Саффи, Томе и их ребенке.
– Я так рада за тебя, дорогая, честное слово.
Саффи, похоже, вздыхает с облегчением.
– Это не было запланировано, но… – С ее губ слетает нервный смешок. – Ну, ты знаешь.
Лорна тоже смеется.
– Я уж точно знаю. А ты… уже рассказала своему отцу?
– Еще нет. Я хотела сначала сообщить тебе.
Лорна старается подавить ликование: по крайней мере, она узнала об этом раньше Юэна.
– Ну тогда пойдем. Давай поставим чайник, а потом ты покажешь мне, где были зарыты трупы… Ох, я и не думала, что когда-либо произнесу такие слова.
Том объявляет, что собирается выгулять Снежка вокруг квартала, чтобы дать им время поболтать наедине, и скрывается за дверью. Почему-то у Лорны возникает чувство, что ему не терпится поскорее уйти. Хотя она рада тому, что на какое-то время они остались с дочерью вдвоем.
Кухня маленькая и старомодная, и, едва войдя, Лорна сразу же направляется к окну. За стеклом она видит беспорядок в саду: брошенный экскаватор, вырытые плиты террасы, огромную яму в земле и мрачный фон всего этого – густой лес. У нее по коже бегут мурашки. Она чувствует за спиной присутствие Саффи, но не оборачивается. Ей кажется, будто в затылок ей сквозит от двери, и она вздрагивает. В конце сада, возле самого леса, растет высокое дерево с фиолетовыми цветами; одна его толстая ветвь похожа на руку, протянутую к дому. Лорна делает резкий вдох.
– Что случилось, мама? – спрашивает Саффи.
– Это дерево… – Она качает головой. Фиолетовые лепестки. Она клала их в ведерко с водой и растирала в кашицу. Она точно помнит это. – Я играла в этом саду. Все это такое знакомое! Мне кажется… Мне кажется, что когда-то вон на той ветке висели веревочные качели. Я играла, притворяясь, будто делаю духи из этих цветов.
Она чувствует, как теплая рука Саффи сжимает ее плечо.
– Вот это да, мама!
Лорна поворачивается к дочери.
– Ты рада тому, что можешь жить здесь? Теперь, зная, что здесь случилось?
Вид у Саффи бледный, словно она вот-вот заплачет.
– Я… Нам больше некуда податься. И прежде здесь мне очень нравилось.
Лорна сглатывает комок, внезапно вставший в горле.
– Понимаю.
– И это случилось давным-давно, верно? Хотя не так давно, как я надеялась. – Саффи невесело улыбается. Затем смотрит в окно. – Мы даже не знаем, кем были эти люди.
– Может быть, полиция определит по записям стоматологов… Ты не против выйти на улицу? Я бы хотела взглянуть поближе.
– Теперь, когда полиция закончила тут свои дела, нам разрешили выходить в сад. Я возьму ключ от черного хода. Подожди секунду.
Саффи медленно выходит из кухни, ссутулив плечи, и Лорне хочется обнять ее.
– Пойдем. – Дочь возвращается, и Лорна отодвигается с дороги, чтобы она могла открыть дверь, разделенную по вертикали на две половинки, словно в конюшне. Они вместе выходят в сад. Солнце уже садится, и деревья отбрасывают длинные тени на лужайку.
Они пробираются по неровной земле к зияющей яме – она очень глубокая, и по мере приближения Лорна чувствует запах влажной земли.
– Полиция проверила, что там больше нет трупов? – спрашивает она. У нее возникает такое же ощущение, как при посещениях кладбища, когда буквально под ногами лежат мертвые тела. Хотя сейчас она знает, что трупы отсюда уже увезли.
Саффи кивает.
– Полиция проводила обыск со специально натасканными собаками. Не волнуйся, тут больше ничего такого нет…
Лорна одной рукой обнимает Саффи за плечи.
– Пойдем выпьем по чашке чая, а потом ты покажешь мне мою комнату.
Позже, после того как Том со Снежком возвращается в дом и они втроем усаживаются поужинать вокруг маленького деревянного стола на кухне – Саффи отодвинула его от стены, чтобы освободить место для Лорны, – она снова затрагивает тему ребенка.
– Так вы уже придумали какое-нибудь имя? Или несколько имен?
– Не совсем, – говорит Саффи с набитым ртом.
– А мальчик или девочка – вы собираетесь узнавать?
Саффи смотрит на Тома.
– Нет. Мы хотим, чтобы это был сюрприз.
– Ты хочешь, – добродушно поправляет Том. – Я не против узнать.
– Я просто думаю, что это будет приятный сюрприз.
– Но если мы узнаем, то поймем, в какой цвет покрасить детскую!
Саффи закатывает глаза.
– Какой ты у меня практичный! – говорит она с нежностью. – Мы можем покрасить ее в бледно-серый цвет.
Лорна старается удержаться от гримасы. Что за цвет для детской – серый? Разве это цвет?
Саффи тянется через стол, берет руку Тома и сжимает ее. Дочь Лорны больше похожа на своего отца в выражении чувств, но любовь, которую она испытывает к этому мужчине, буквально светится в ее глазах. Это еще больше подчеркивает, чего Лорне не хватает в отношениях с Альберто. И вообще с любым из мужчин в ее прошлом, кроме, может быть, Юэна. Но они были так молоды…
Саффи откладывает нож и вилку, взгляд ее затуманивается.
– Я все время думаю о бабушке. Она должна была бы находиться здесь, с нами.
– Я знаю, дорогая, – мягко говорит Лорна.
На глаза Саффи наворачиваются слезы.
– Как ты думаешь, ей хорошо там, в «Элм-Брук»? Я беспокоюсь, что бабушка несчастна и не понимает, почему она там. Что у нее бывают моменты, когда ей страшно. Как ты думаешь, мы могли бы привезти ее сюда, к нам в гости?
– Это может сбить ее с толку. А там о ней хорошо заботятся. Это хороший дом престарелых, я все разузнала.
У Саффи глаза всегда были на мокром месте, как говорила Лорна. Она была невероятно чувствительным ребенком. Однажды во время отдыха в Португалии, когда ей было девять лет, Саффи разрыдалась в ресторане, увидев в аквариуме омаров, которых должны были вскоре сварить на кухне. Ей понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя. Она часами переживала из-за бездомного человека на улице или бродячей собаки.
– Но… это ведь не ее дом, правда?
– То, что ты живешь здесь, наверное, напоминает тебе о ней?
Саффи кривится, сдерживая слезы.
– Напоминает. И я скучаю по ней.
– Я тоже. – Лорна осознает, что это правда. Когда родилась Саффи, Роуз сразу полюбила свою единственную внучку, и они всегда были очень близки. Лорне было приятно, что они так тепло относятся друг к другу, и она старалась – действительно старалась – не быть третьей лишней, когда они были вместе. Они были так похожи между собой – она это видела. Но различия стали причиной отчуждения между Лорной и ее матерью, и она поклялась, что никогда не позволит, чтобы подобное случилось с ней и Саффи.
– Почему бы тебе не показать мне, где будет детская комната? – предлагает Лорна, надеясь подбодрить дочь.
Лицо Саффи светлеет, и она ведет Лорну в коридор и вверх по лестнице.
– Мы собираемся купить ковровую дорожку на ступени, но не можем определиться с выбором материала. Может быть, шерстяную… – Саффи пожимает плечами. – Или что-то в этом роде.
На верхней площадке они сворачивают в маленькую спальню. Размер ее примерно восемь на девять футов, не больше, по левую сторону расположен камин; Лорна понимает, что для детской комната идеально подходит. Сейчас она пуста, если не считать нескольких коробок, сложенных в углу. Ковровое покрытие снято, открыв некрашеные половицы, а обои выцвели. Но, как только Лорна заходит в комнату, ее охватывает чувство дежавю, настолько острое, что приходится опереться на подоконник.
– Что случилось? – спрашивает Саффи с тревогой в голосе. – С тобой все в порядке?
– Да. Просто… – Лорна поворачивается к окну, выходящему на задний двор. Отсюда она может видеть фиолетовое дерево. Оно было фиолетовым только весной, а потом листья становились зелеными и опадали на зиму, устилая лужайку. Лорна поворачивается и протягивает руку, чтобы коснуться обоев. Она помнит. Помнит, как лежала в постели в этой самой комнате и пыталась угадать очертания лиц в бутонах роз на обоях.
Лорна поворачивается к дочери.
– Кажется, это была моя детская.