Zum Hörbuch
Это был третий день майских ид[14], и они провели в пути без малого двадцать дней. Само с трудом усваивал заковыристый римский календарь, в котором не было сплошной нумерации дней. Счет велся от ид, нон и календ, и это сводило с ума своей нелогичностью. Тем более что те же иды в разные месяцы выпадали то на пятнадцатое, то на тринадцатое число. Все это напоминало урок русского языка в грузинской школе, потому что понять это было невозможно и приходилось просто запоминать.
Гигантский бор, покрывавший тогда всю Европу восточнее Рейна, прерывался кое-как расчищенными под пашню землями, где стояли редкие деревни германцев. Каждое такое селение представляло собой десяток длинных, похожих на коровники домов под соломенными крышами. Тут жили по три-четыре поколения одной семьи, а загон для скота зачастую отделялся от жилой половины лишь низкой перегородкой. Запах в этих жилищах стоял соответствующий. Впрочем, алеманы были ребята неприхотливые, напоминая Само его односельчан. Так же, как и в словенских деревнях, вокруг домов бегали голые ребятишки, которых начинали одевать лишь к холодам. Те, кто постарше, пасли свиней, выискивая поляны, где дубы в три обхвата толщиной давали горы отборных желудей. Пахали тут на волах, тянувших свою нелегкую ношу с гордым достоинством. Их же запрягали в телеги, потому что лошади здесь были мелкие, куда слабее быков. Кое-кто из купцов, прихвативший для мены ножи, топоры и бабские украшения, придирчиво перебирал шкурки белок и куниц, которые водились здесь в изобилии. Приск, который вез лишь золото в кошеле на шее, в мелочной торговле не участвовал. Он был выше этой мышиной возни.
Само смотрел на мир словно по-новому, и простейшие вещи вызывали у него неподдельный интерес. Ведь раньше он не обращал на них ни малейшего внимания. В его голове набатом бился один-единственный вопрос: А что делать дальше, если уж непонятный изгиб судьбы занес его сюда?
Раб в этом обществе – чуть выше животного. Он не может иметь имущества, он не имеет права голоса, и даже в суде признают его показания только в том случае, если они получены под пыткой. Потому что раб – изначально лживое существо, которое лжет только потому, что он раб. Из этого бесконечного колеса нужно будет как-то выскочить, но пока ни одной дельной мысли в голову Само не приходило. Он обдумывал десятки вариантов побега, но все они заканчивались либо новым рабством, либо смертью. Без денег, без друзей и родных, не умея пользоваться оружием, выжить здесь было нельзя. Да, и если сбежать, идти-то все равно некуда. Его рода больше нет, а его остатки уже раза три сменили место жительства, расчищая под запашку новые участки. Земля, удобренная пеплом, родила недолго, и приходилось покидать насиженное место, которое вновь зарастало лесом. Да и не хотелось Самославу начинать новую жизнь в словенской глухомани, где придется молиться скверно обтесанной деревяшке и до самой смерти страшиться набега авар и германцев.
По законам жанра он уже должен был найти клад, получить от волшебника в ближайших кустах чудо-меч и спасти украденную принцессу неописуемой красоты, которая влюбится в него, как кошка. А потом цепочка счастливых случайностей должна была вознести его на самый верх местного общества просто за то, что он когда-то получил аттестат о среднем образовании. И да, ведь любой попаданец гораздо умнее местных, которые как-то выживали без магазинов на первом этаже дома, центрального отопления и бесплатной медицины. Реальность оказалась суровой. Волшебников тут не было, а с теми, кто ими пытался притворяться, церковь расправлялась без всякой жалости. Обычно их просто резали без суда и следствия, и никому даже в голову не пришло бы задать самому епископу вопрос из-за подобной мелочи. Раз убили, значит было, за что. Принцессы здесь вроде бы какие-то имелись, но поскольку их отцы погибли, любящий дядюшка Хлотарь заботливо запер племянниц в монастыре, откуда они не выйдут до конца жизни. А у его величества дочерей и вовсе не было, только сыновья. Он, его королевское величество, детьми был небогат, потому что безумно любил свою жену, а она любила его. И у него была всего одна жена, что у германских королей случалось весьма нечасто. Вот такой он был чудак. Короли веровали в Христа и были многоженцами. По какой-то неясной причине христианские епископы не находили в этом ничего странного, возмущаясь только, если король вдруг решал взять третьей женой какую-нибудь монашку. Необычное это было время…
Так вот, окружающая действительность оказалась предельно прозаичной, простой, и жестокой к мальчишке Самославу. Он – серв, движимое имущество уважаемого купца и его семьи. Никаким воином он стать не сможет, потому что война – удел королей и их дружин, куда можно было попасть только по наследству. Королевские лейды считались как бы младшими родственниками государя, служившими пожизненно. Вольные франки из незнатных родов обязаны выставлять ополчение во время войны, а потому тоже были людьми уважаемыми и зажиточными. Да только Само – не франк, и притвориться им не сможет. Тут не было паспортов, но у каждого человека был род, община и староста-центенарий[15], который знал своих односельчан с рождения. Староста подчинялся графу, а тот – герцогу. Получался парадокс. В отсталой стране, где не существовало документов, почты, а большая часть населения не знала грамоты, спрятаться было почти невозможно.
Шатаешься по дорогам без дела – тут же староста со своими людьми схватит тебя, опасаясь того, что ты пришел красть свиней на его хуторе. А зачем еще одинокий человек будет бродить без дела по дорогам Галлии? Точно, хочет что-нибудь украсть, иначе сидел бы дома, как все нормальные люди. Потом бродягу передают графу, который с помощью доброго слова, бича из воловьей кожи и раскаленного железа очень быстро узнает правду. Так что вариант сбежать и выдать себя за принца из далекой страны развеялся как дым. Столь эпических идиотов, которые поверили бы в такую чушь, среди местных жителей просто не было. Хотя, если отрастить волосы, и притвориться незаконным потомком кого-нибудь из королей Меровингов, можно было бы попытать счастья. Но, скорее всего, это закончится скверно, и зверски убитый самозванец Гундовальд, на славу покуралесивший в свое время тому пример.
Лет пятьдесят назад только франки имели право участвовать в военных походах. Но в последние десятилетия, когда страна полыхала огнем междоусобиц, на войну гнали кого попало, и даже римские города выставляли ополчения под страхом огромных штрафов. И что за воин из ткача или горшечника? Так, до первого боя… Но даже в те тяжелые времена никому и в голову не приходило дать оружие в руки рабу. И если случится чудо, и жадный до безумия Приск отпустит его по всем правилам, то он станет вольноотпущенником. В глазах общества это уже чуть выше раба, но все равно существо третьего сорта, которое обязано службой бывшему хозяину. Выходило так, что воинская карьера в королевстве франков для такого, как Само была невозможна. А ведь, как на грех, вся аристократия и состояла из воинов.
Была еще гражданская служба, куда брали грамотных людей. Но уровень образования Самослава оставлял желать лучшего. Ведь он даже не мог процитировать Овидия или Венанция Фортуната. В Галлии все еще работали школы, уцелевшие с незапамятных времен, и высшие чиновники были блестящими знатоками римского права. Да! Имелась еще одна сущая безделица. Все королевские чиновники оказались выходцами из знатных сенаторских семей, которые прочно оккупировали все гражданские должности и епископские кафедры.
В делах божественных все оказалось еще веселее. Никакой католической церкви еще не существовало, а был епископ в Риме, который назначался из далекого Константинополя. Вся эта жесткая церковная вертикаль, единообразие богослужений, могущественные монашеские ордена – ничего этого не было и в помине. Христианство раздирали распри, которые в конечном счете и похоронят потом Византию. Религиозная мысль била ключом, как пузыри после дождя появлялись новые течения, которые как-то по-своему читали Священное Писание. Эти секты иногда были настолько причудливы в своих воззрениях, что завоевание римских территорий арабами население восприняло спокойно, считая ислам какой-то новой трактовкой Священного Писания. Не огнепоклонники, как персы, ну и ладно. Церковь же в королевстве франков жила своей жизнью, не подчиняясь вообще никому. Епископов выбирал народ, а утверждал лично король, и зачастую высшие церковные чины происходили из одной семьи, передавая свои должности по наследству столетиями. Ах да! Епископам как бы нельзя было иметь жен, но они их имели, игнорируя запреты из далекого Рима, постоянно осажденного варварами-лангобардами. Величайший ум своего времени, покойный папа Григорий Великий, объявил войну распоясавшимся прелатам. Он нашел союзника в лице королевы Брунгильды, и на горле самовластных церковных князей стала затягиваться удавка. Жизнь понемногу начала меняться, и одного из самых уважаемых епископов изгнали с его кафедры просто за то, что молодая симпатичная монашка слишком часто исповедовалась ему всю ночь напролет. А ведь еще недавно такая малость не вызвала бы даже интереса. При короле Гундовальде, это самозванец который, епископы занимались разбоем, пьянством и держали целые гаремы, оставаясь совершенно безнаказанными. Впрочем, Брунгильде ее строгость тоже вышла боком, и епископы Галлии спокойно восприняли то, что их благодетельницу казнили самым, что ни на есть зверским способом. Ни один из проповедников христианского милосердия не поднял голос в ее защиту.
Всю эту информацию Само получил от уважаемого купца, чем привел того в немалое изумление своим любопытством. Ведь до сего дня ленивый раб не проявлял интереса ни к чему, кроме еды. Он даже попросил научить его читать, чем чуть не довел хозяина до обморока. И вот тогда почтенный Приск вконец потерял терпение, справедливо решив, что эта неслыханная дерзость должна быть наказана, и поколотил Само палкой. Впрочем, он что-то такое прочел в глазах парня и бил его без особенного рвения. Вроде нужно радоваться, но тень испуга, промелькнувшая при этом в глазах хозяина, Самославу не понравилась совершенно. Тот явно был неглупым человеком, и изменений, произошедших с его собственным рабом, не заметить не мог. Ведь он поколотил не трусливого мальчишку-серва, он бил человека, который размышлял при этом, как бы ему за такое оскорбление половчее вскрыть хозяину глотку. А ведь Само до этого момента и не знал, что такое оскорбление, и считал побои частью своей рабской доли. У невольника нет чести, а значит, и отнять ее невозможно.
Приск был озадачен и встревожен. Ремесло работорговца требует знания человеческих душ, иначе однажды тебя найдут с ножом в сердце, ограбленным до нитки. А потому интуиция почтенного купца била во все колокола, она чуяла опасность. Вечером, у костра, когда Само с жадностью доедал кашу из котелка господина, он услышал неожиданный вопрос:
– Кто ты такой? – Приск спросил это тихим и спокойным голосом, но парень уловил в нем затаенный страх. Да и дрожащая ладонь, то и дело поглаживающая рукоять кинжала на поясе, выдавала волнение многоопытного купца.
– Я Само, мой господин, – сказал раб самым невинным голосом, на какой был способен. – А кто же еще?
– Ты лжешь, – убежденно сказал купец. – Я знаю Само с пяти лет, я знаю его лучше, чем он сам. Я купил его в Ратисбоне, и он вырос на моих глазах. Ты – не он, ты просто занял его тело, говоришь его языком и смотришь на меня его глазами. Признайся, ты злой демон? Или я сейчас же позову стражников, и тебе подпалят пятки.
– Я клянусь святым Мартином, что никакой я не демон. Вот те крест! – Само перекрестился и понял, что только что сморозил чудовищную глупость. Прижимистый хозяин оставил его в язычестве. Ему было плевать, кому молится его двуногая скотина. Ведь по местным обычаям, раб не человек, и у него нет души.
– Это еще как прикажешь понимать? – растерялся Приск. Мальчишка был язычником, а значит, он оказался прав, и раб одержим демоном. Но демон не может поминать великого святого, покровителя Галлии. Много позже такое состояние назовут разрывом шаблона, и именно в нем пребывал сейчас почтенный купец. А Самослав лихорадочно обдумывал свою будущую судьбу и искал пути выхода из опаснейшего положения, в котором сейчас оказался. Хозяин, чтобы узнать правду, был волен его не только пытать, но и убить, не понеся при этом никакого наказания.
– Мне приснился сам святой Мартин, хозяин, и я уверовал, – скромно опустив глаза вниз, ответил Самослав, сердце которого было готово выскочить из груди. – А взамен великий святой пообещал мне свое покровительство, если я приму крещение. Я ему поклялся в этом.
– Святые угодники, – в ужасе прошептал Приск и начал мелко креститься. – Да ведь тут и церквей-то нет! Дикие места!
– Так я не спешу, хозяин, – почтительно ответил ему раб, едва уняв страх. Франки зарежут его по щелчку пальцев купца. – Как церковь увидим, там и окрестишь меня.
– Деньги только на тебя тратить, – ворчливо заявил купец, приходя в свое обычное состояние. – Дьякон дары потребует. А ничего лишнего у меня нет.
– Как скажешь, хозяин, – ответил Само, сохраняя почтительное выражение на физиономии. Вечер был прохладным, но он обливался потом, а в голове вертелась дурацкая фраза из старого анекдота: Штирлиц был близок к провалу. Незатейливая и безыскусная личность мальчишки растворилась без остатка в личности куда более сильной, волевой и умной. И именно это чуть не погубило все дело. Уж слишком заметны стали изменения, произошедшие с неграмотным рабом.
– Что еще сказал тебе святой? – жадно спросил купец.
– Он сказал, что ты побьешь меня палкой, – не моргнув глазом, соврал Самослав.
– Чудо великое, – снова перекрестился побледневший купец. – Спаси меня господи, истинное чудо! Надо церковь одарить. Обязательно одарю. Потом, когда вернемся… Если заработаю в этой поездке… Сразу после свадьбы старшей дочери.
– Это не все, хозяин, – решил додавить Самослав купца. – Он сказал, что я стану свободным, и это принесет тебе много денег.
– Не может этого быть! – выпучил глаза торговец. – А сколько денег?
– Не знаю, – пожал плечами Само. – Он мне не сказал. Так что, читать научишь?
– Ты же венд! – потрясенно смотрел на него хозяин. – Ты же язычник, дикарь. Никто не видел венда, который знает грамоту. Ведь вы животные, годные только на то, чтобы грести на кораблях и рубить камень.
– Я бы все-таки попробовал, – решительно сказал Само и ударил хозяина в самое сердце. – Разве грамотный раб не стоит дороже?
Это был нокаут, ведь почтенный купец был жаден, как императорский евнух. С этого момента жизнь Само сильно изменилась, и каждую свободную минуту он мусолил лист папируса, на котором хозяин записывал свои сделки. Арабские пираты еще не остановили морскую торговлю, а потому купцы везли папирус из Египта в огромном количестве, и он был не слишком дорог. К удивлению парня, букв в алфавите оказалось не двадцать шесть, а двадцать три, и начертание их было довольно непривычным. Например, буква Z выглядела так, что ее и узнать было нельзя, а J, W и U, видимо, еще не придумали. Грамматика и синтаксис в это дикое время отсутствовали напрочь, но зато и писали точно так же, как слышали. То есть, как бог на душу положит, лишь бы понятно было. Само пришлось изрядно попотеть с разбором скорописи, которой пользовался хозяин, но труды его были вознаграждены. Уже через три дня он читал документ с любого места, вызвав у купца состояние, близкое к сердечному приступу. Ведь сам почтенный Приск в юном возрасте потратил на обучение несколько лет и кучу отцовских денег.
– Да что же это такое! – потрясенно спросил Приск. – Глазам своим не верю! Может, ты еще и считать на абаке[16] умеешь?
– Это такая деревянная доска с костяшками? – спросил его Само, который видел у хозяина этот прибор, похожий на счеты у продавщицы в советском гастрономе. – Нет, на абаке я считать не умею, но могу научиться. Хотя, я и без него считаю неплохо.
Хозяин нахмурился и отвернулся, а сердце Само царапнуло неприятное предчувствие. Видимо, он все-таки перегнул палку, и теперь прикрыться личиной прежнего, вечно голодного простачка с наивным взглядом у него уже не выйдет. Самослав сделал серьезную ошибку. Ведь он только что дал понять хозяину, что умнее его, а подобное никому и никогда не прощается. Особенно если это сделал мальчишка-невольник, родившийся на берегах Дуная. Колесо судьбы со скрипом повернулось, уводя жизнь славянского невольника совсем в другую сторону, прочь от гарантированной миски каши и дощатой лежанки на рабской половине дома, застеленной драным тряпьем. Только он сам об этом еще не догадывался.
– Это всё, что у тебя есть? – разочарованию почтенного купца не было предела. Торг стал беден, как никогда раньше.
Рабов на продажу привели совсем немного, всего три десятка полуголых мужиков от пятнадцати до пятидесяти лет от роду, сидевших в загоне из деревянных жердей. Ратисбона оказалась захолустной дырой, окруженной непролазными лесами. После набега гуннов здесь не уцелело ни одного каменного здания, и только стены города были построены из камня и кирпича, еще помнившего старые добрые времена. Хозяин вошел в дом к торговцу, с которым вел дела уже много лет, оставив Самослава на входе, и позволил тому невозбранно наслаждаться бездельем. Парень, привалившись к щелястой деревянной стене, подставил лицо ласковому весеннему солнышку. Человеку из двадцать первого века было безумно скучно, ведь жизнь здесь оказалась медленной и тягучей, как кисель. Событий случалось мало, и мозг, привыкший получать ежеминутно новую порцию информации, дымился, работая вхолостую. От невыносимого безделья, сводящего с ума, Самослава спасало только то, что он подслушивал. Бревенчатые стены пропускали звук весьма неплохо, и он отчетливо слышал каждое слово, которое сказал хозяин.
– Это всё, что у тебя есть?
– Всё, – пожал плечами старый партнер Приска Хуберт. Могучий баварец с окладистой бородой, тронутой проседью, скупал пленников оптом у славян и авар уже много лет, а порой и сам ходил в набег с сыновьями, которых у него было девять человек. Хуберт имел помимо жены еще трех наложниц, детей от которых он признал по всем правилам. – Сейчас товара немного, венды двинули на юг, целыми племенами уходят в Грецию и Македонию. Там тепло, и земля лучше родит. Бери этих, пока отдаю. Поверь, я продам их быстро.
– Святой Мартин, помоги мне, – расстроено сказал Приск. – А куда же смотрит император? Он что, подарит дикарям свои земли?
– Да ты не знаешь ничего, – покровительственно сказал Хуберт. – Тысячи вендов с армией великого кагана ушли. В прошлом году они чуть не взяли Фессалоники. А император увяз в войне с персами, и не может больше защитить свои границы. Греция скоро станет землей вендов[17].
– Разорение, сплошное разорение, – обреченно шептал Приск. – Как можно вести дела, когда весь мир летит в пропасть? Дикари осаждают города Империи, во Франкии закончились войны, а ничтожные рабы учатся читать за три дня. Мир сходит с ума!
– Ты это о чем? – услышал Самослав удивленный голос Хуберта.
– В королевстве франков мир. Ты что, не знаешь? – растерянно ответил Приск.
– Да знаю, конечно, – перебил его Хуберт. – Ты что-то сказал про грамотного раба.
– Да мальчишка, который мне прислуживает, за три дня научился читать, пока мы сюда шли. Говорит, ему святой Мартин приснился и благословил. Если бы я сам не купил его у тебя десять лет назад, в жизни не поверил бы. Как подменили мальца, и еще смотрит так нагло, что хочется сотню плетей ему всыпать.
Самослав насторожился, потому что за стеной повисло тягостное молчание. Интуиция не подвела, и он услышал короткую, словно удар плетью, фразу.
– Продай!
– Что продать? – ответил удивленный Приск. – Мальчишку? Не продам, самому нужен. Он у меня десять лет живет, я к нему привык.
– Тридцать солидов, – громыхнул бас Хуберта.
– Да ты шутишь? – в голосе Приска послышалась немалое удивление. Цена была велика. Примерно в пять раз больше, чем стоил взрослый раб в этом захолустье. – В чем подвох?
– Тут один купец из Карфагена есть, – неохотно ответил баварец. – Я могу грамотного евнуха ему продать. Здесь такой товар редкость, сам знаешь, чем мы тут торгуем. Если выдержит операцию, деньги твои.
– Меньше чем за сорок не отдам, – ответил Приск после раздумья. – Ты же знаешь, сколько мальчишек от умирает, когда их холостят. Больше половины!
– Я мастер в этом деле! – уверил его Хуберт. – У меня рука легкая. Чик, и готово. Тут главное не дать кровью истечь. Соглашайся, Приск! Тридцать солидов, большие деньги.
– Я сначала твоих вендов посмотрю, – сказал после раздумья Приск. – Мне надо подумать.
Дальше Само рисковать не стал и отбежал от дома на полсотни шагов. Не дай бог, хозяин прознает, что он подслушивал. Тут же прикажет заковать, чтобы не сбежал. Он уселся на пенек, обдумывая свою незавидную участь. И ведь, как назло, в голове не было ни единой дельной мысли. Ему стало страшно до безумия, страшно так, что хотелось немедленно дать дёру. Да только здесь бежать некуда, лес вокруг, да узкие дороги, перекрытые герцогской стражей. Пустят собак по следу, и загонят, словно оленя. Это же пограничье, тут народ даже спит вполглаза. Ведь если чуть расслабиться, пропустишь аварский набег, и тогда беда! Времени у него совсем мало, всего несколько часов, но тут Само, который очень сильно не хотел расставаться со своим мужским естеством, подпрыгнул на месте. Он придумал! Парень вскочил и подбежал к рабскому загону, где сидели пленные славяне. Стражники пропустили его без лишних вопросов, они знали, что он был переводчиком у покупателя.
– Шалом, православные! – бодро заявил Самослав, и только потом понял, что сказал это по-русски. Глаза пленных, обращенные к нему, выражали полнейшее недоумение. – Тьфу, ты! Здорово, земляки! – перешел он на словенский говор. – Откуда будете и как попали сюда?
– Я – Збых, хорутане мы, – неохотно ответил молодой парнишка с синяком на половину лица. – Дулебы[18] проклятые обманули. Позвали на тризну[19] и повязали пьяных. А тебе зачем?
– Так и я из хорутан буду! – в сердце Само загорелась безумная надежда. Тут продавали много его земляков, ведь владения этого народа граничили с Баварией. – Отец мой Берислав, а мать Милица. Может, слышали про мать мою и братьев, а?
Многие помотали головами. Они ничего о его родне не слышали. Остальным было плевать, и они сидели, угрюмо уставившись в одну точку.
– Я знавал одного Берислава, на Фриульского[20] герцога вместе ходили, – неохотно ответил крепкий мужик лет тридцати со спутанной гривой русых волос и ярко-голубыми глазами.
– Так это мой отец и есть, – торопливо заговорил Само, почувствовав, как робкий огонек надежды разгорается в груди все сильнее. Его безумный план, рожденный запредельной дозой адреналина, бушующей в крови, обретал все более реальные очертания. А тех Бериславов в землях словен было чуть меньше, чем желудей в лесу. – Тебя как звать-то?
– Горан, – коротко ответил пленный.
– А не тот ли ты Горан, что копье на полсотни шагов без промаха бросает? – продолжил вдохновенно врать Самослав, оценив по достоинству тело, переплетенное узлами тугих мышц. Этот тип и дальше копье бросит, тут даже сомнений нет. – Мне отец про этого Горана рассказывал, когда я совсем малой был. Говорил, что он страха не знает и силы медвежьей.
– Так это я и есть, – с приятным удивлением ответил мужик, который даже выпятил мускулистую грудь под уважительными взглядами земляков. Ишь ты, о нем в самой Баварии слава идет! – А ты чего хотел-то, паренек?
– Чего я хотел? – счастливо улыбнулся Самослав, который почуял, как поймал за хвост птицу удачи. – Свободу получить и много золота заработать. Только я один не справлюсь, люди нужны. Тебе, дядя, все равно со своими парнями в Марсель топать. Там тебя цепью к веслу прикуют, а когда сдохнешь лет через пять, в море бросят. С ромейской галеры еще никто не сбегал. Ну что, поговорим по-взрослому?
– Говори, – коротко обронил Горан, а на Само уставились тридцать пар внимательных глаз, в которых читалась надежда.
Месяц спустя.
Рабский загон был забит под завязку. Рыдающие дулебские бабы обнимали детей, понимая, что могут их больше никогда не увидеть. Их мужья, избитые до синевы, сидели рядом, и тоже не выглядели веселыми. Каждое второе слово, которое здесь звучало, было проклятием в адрес хитроумного вождя, который навлек на них гнев богов. Еще бы, они презрели законы гостеприимства, и обманом продали хорутан, что жили по соседству. Хотя, конечно же, хорутане и не люди вовсе. Они воры, разбойники и негодяи, с которыми честные дулебы бьются уже не одно десятилетие. А посему мысль вождя показалась тогда родовичам очень остроумной и заслуживающей всяческого внимания. Так небольшой дулебский род внезапно разбогател, пригнав к старому другу Хуберту три десятка мужиков на продажу. Цена была прежней. За одного человека – один топор или два копья из хорошего железа, и теперь будущее казалось им безоблачным. Они радовались недолго, и всего через два месяца хорутане пришли вернуть должок с процентами, о которых дулебы не имели ни малейшего представления.
Ворота загона отворились. В них зашел молодой парень с не возрасту острым взглядом, а с ним – десяток налетчиков-хорутан и какой-то смуглый франк с вьющимися смоляными волосами. На физиономии его было написано неописуемое удивление и смесь радости с жадностью. Хорутане оперлись на трофейные копья, презрительно поглядывая на униженных соседей, а парнишка и франк начали беседу на латыни, которую тут никто не понимал.
– Я выполнил уговор, – сказал парень.
– Ты забыл добавить «хозяин», – злобно посмотрел на него чернявый купец. Без сомнения, это был Приск.
– Мы сейчас рассчитаемся, и ты отдашь мне грамоту с вольной. А потом мы пойдем к дворцовому графу, и ты при свидетелях меня отпустишь, – спокойно ответил парень. – И добавил с нажимом. – Хозяин!
– А если я не стану тебя отпускать и продам Хуберту, наглый щенок? – в ярости выплюнул купец. – Что тогда?
– А тогда я мигну парням, и они зарежут тебя прямо здесь. Ты же богохульник и лгун. По всем тутошним обычаям ты и не человек будешь, а кусок дерьма. Графу этими рабами виру за твое убийство заплатим и уйдем в леса, – парень был само спокойствие, а в его глазах читалась решительность.
– Кто. Ты. Такой? – раздельно произнес купец, ощущая на своем горле холодное железо тесака.
– Я Само, забыл? – издевательски произнес парень. – Можешь осмотреть товар. Лют, отпусти его! Еще зарежешь ненароком, а он еще не расплатился.
Дулебов поднимали по одному, разглядывая, как скотину на торге. Молодых и симпатичных девок, ревущих от стыда, осмотрели первыми, без стеснения раздевая под гогот стражников. Это было их любимым развлечением. Крепких баб, годных к работе, раздевать не стали, нечего там смотреть, кроме зубов. Мужиков Приск тоже осмотрел придирчиво и остался доволен, хоть и старался не показать вида. Впрочем, ему нечего было сказать. Само выполнил свой уговор.
– Не забывай, «хозяин», что я десять лет постигал эту науку, – внимательно посмотрел на него раб, вольная на которого лежала в сумке купца. – Все без обмана. Крепкий мужик за каждого из моих парней, пять молодых девок – за меня, а остальных ты покупаешь по честной цене. Таков был уговор, и свидетели это подтвердят.
– На, подавись, – купец в раздражении вытащил свиток и сунул в руки Самослава. – Сделку закончим и пойдем к графу. Я от своих слов не отказываюсь. А твоих людей я и освобождать не стану. Мне что один венд, что другой. Вы, животные, все на одно лицо. Будем считать, что я купил у Хуберта этих, – и он ткнул пальцем в унылых дулебов.
– Еще раз скажешь что-то подобное, жадная сволочь, и сделка будет расторгнута, – в глазах Самослава плеснулся гнев и оттуда выглянул кто-то жесткий и страшный, прятавшийся за наивными голубыми глазами мальчишки. – Я тебя зарежу собственной рукой, а потом заплачу за твою смерть. Ты все понял?
Приск часто закивал, ощущая, как где-то внизу живота появилось постыдное желание отбежать в кустики. Он не был трусом и часто попадал в переделки. Ему приходилось отбиваться от саксов и алеманов. Он не раз спасал свою шкуру и деньги, когда его путь пересекался с отрядами их величеств, шедших грабить соседнюю область. Но еще никогда ему не угрожали смертью просто за то, что он назвал животное животным. И кто? Его собственность, возомнившая о себе невесть чего.
– Давай перейдем к расчету за остальных, – сдерживая страх, ответил Приск.
Через каких-нибудь два часа ругани, клятв всеми богами и святыми, проклятий в сторону неблагодарного мальчишки, который был почтенному купцу, как родной сын, который десять лет жрал в три горла и спал целыми днями напролет, высокие договаривающиеся стороны пришли к согласию. Симпатичные девки пошли по десять номисм[21], крепкие мужики – по шесть, бабы – по четыре, детишки – по одной-две, младенцы – бесплатно. Самослав знал цены в Марселе, Арле и Лионе, знал он и расходы на дорогу, потому что все эти годы слушал причитания хозяина. Он знал всю экономику этого бизнеса, потому что учился читать по записям купца, где тот вел учет своих доходов и расходов. И эти листы папируса он помнил почти наизусть.
Почтенный купец сидел, чувствуя себя опустошенным. Он совершил хорошую сделку, он взял крупную партию товара, которую распродаст быстро и с прибылью. Да что там говорить, ему нужно было благодарить святого Мартина за это, но сердце точила злоба. И понял тогда Приск чуть ли не впервые в жизни, что не деньги главное. То, что не давало ему покоя, называлось уязвленным самолюбием, и никаким золотом оказалось невозможно смыть тот стыд, что он почувствовал, когда собственный раб угрожал его зарезать. А еще он был растоптан, когда Самослав на прощание заявил ему:
– Ну что, бывший хозяин, давай прощаться. Впрочем, если хочешь, приходи сюда через год, к летнему солнцестоянию. Я приведу еще партию товара.
– Ты хочешь продавать мне товар вместо Хуберта? – изумлению купца не было предела. Мир только что перевернулся.
– Не тебе, так другим, – пожал плечами мальчишка. – Мне, в общем-то, плевать. Я же тут всех знаю, ты забыл?
– Я не забыл, – задумчиво сказал купец. Уязвленное самолюбие уступило здравому смыслу и холодному расчету. И тут бывший раб добил его.
– Здесь слишком дорогое железо. Я знаю, сколько оно стоит в землях франков. Ты возьмешь сюда оружие, плотницкие топоры, мотыги и серпы.