Zum Hörbuch
– Разве, тебе отпевать можно?…– спросил Бочуа,
– Ды мне на что! Я не поп. Это грех, когда мирянин отходную читает. Это уж по великой необходимости. Божественный человек у нас имеется! Тоже на ту сторону мостится. Вроде, как бы, иеромонах. Пускай он и отпевает. Вот зато и посмотрим, какой он священник – по правде или прикидывается.
– Ты и в церковной службе понимаешь?
– Я казак – стало быть, христианин! Сызмала в церковь ходить поваженный, хотя бы и пионером да комсомольцем, а тайком ходил. Бабушка приучила, молитвенница моя, по ее молитвам и живу вот нонеча.
– И все то – у тебя предусмотрено. Не с какой стороны тебя, Константин Иваныч, не укусишь!!
– А вы не кусайте, товарищ майор, а то, кусавши, неровен час, и без зубов остаться…
– Не серчай. Тащи сюда своего божественного человека…
– Да это уж не нынче, ночь на дворе. Он километрах в пятнадцати отсюдова в землянке живет, как бы в скиту. Завтра на велосипеде поеду, – пообещал дядя Костя, уходя: – с утреца, значит.
– Надо будет и мне его посмотреть, может священник. – сказал Бочуа, – я его бы по деревням его повозил. Крестить, отпевать…
– А говорят абхазы – мусульмане?!
– Пусть говорят, – сказал Бочуа, – Ты больше слушай!
***
Дежурный сержант привел задержанного. Тот сел, сутулился, каменно уставился в одну точку, даже не поворачивая головы к майору при ответах на его вопросы
– Идите с нами кофе пить… – пригласил его Бочуа, когда майор, отпустив конвоира, предложил задержанному, чувствовать себя свободно.
– Спасибо, не хочу… – ответил тот, с плохо скрываемой неприязнью.
– А мы, как говориться, с толстым удовольствием американскую помощь освоим… – сказал майор, – Только кофе у них какой то странный – не бодрит совсем.
– Они из него кофеин добывают, а отходы в недоразвитые страны…Нам, например, – прохрипел задержанный.
– И на том спасибо. На безрыбье и рак – рыба, – сказал Бочуа.
– Константин Иваныч излагает круче: на бесптичье и задница – соловей.
– Он изложить может! – засмеялся Бочуа.
– Ну, что ж – сказал майор, – не будем кошки – мышки разводить. Ориентировка на вас есть.
– И что? – равнодушно сказал задержанный.
– Да ничего. Просто я знаю, что вы – высококлассный снайпер, гастролируете по горячим точкам. По идее, должны были давно быть объявлены в международный розыск и арестованы.
– Руки коротки, – сказал снайпер, – я преступлений не совершал.
– Это компетентные органы должны разбираться. По данным – в Приднестровье – воевал, в Карабахе – воевал, в Сербию катался и здесь тоже отметился…
– Где? – спросил Бочуа.
– Не имеет значения, – прохрипел нарушитель.
– Сухуми брал, – подсказал майор, – с чеченским батальоном.
– О… – сказал, оживляясь, Бочуа, – да вы садитесь к столу.
– Спасибо, мне здесь удобно.
– А сюда то зачем? – спросил майор, – Война закончилась. Работы вам нет.
– Я не киллер.
– А кто?
– Чистильщик.
– В чем разница?
– Денег не беру.
– Волк – всегда волк.
– Кому – волк, кому – санитар леса! Я Россию защищаю.
– И в Сербии?
– И там тоже.
– И здесь с Басаевым?
– Тогда – с Басаевым.
– А теперь?
– Теперь я сам по себе. Частное лицо. Документы у меня – чистые.
– А руки? – спросил майор, которого раздражал этот человек, отвечавший равнодушно, словно вопросы его не касались, словно речь шла о каком – то другом, постороннем.
– Вы что нибудь можете нам пояснить по поводу убийства журналиста? – спросил Бочуа, стараясь снять неприятный тон беседы, – Пожалуйста. Я думаю это очень важно…
– Еще бы! Я его вот как вас видел, в трех шагах…
– Кого это «его»?
– Людоеда.
– Снежного человека?
– Может и снежного… только не человека… Сначала то похожим показался, а после вижу не человек. И вся повадка звериная.
– А по – порядку?
– Можно и по порядку. Снайпера работают вдвоем. Мы со вторым номером держали цель в пятнадцати километрах отсюда. Тут ходка – наркоту через Грузию и Абхазию в Россию волокли. Наводка – правильная, а у второго номера сына наркоманы на иглу посадили, помер от передозировки, так он курьеров был готов зубами рвать. Потому и погорячился. Как увидел первого с мешком, так кувырком весь устав. Ему вообще стрелять не положено. Он должен только, если я промахнусь, доделать… А он сразу первого завалил, как топором! А там еще двое – тройкой шли. Один из подствольника и шарахнул. Я – с другой стороны тропы – мне ничего,… Пока с этой сладкой парочкой разобрался, напарник уже потек основательно. Его крепко зацепило. Пока жгут ему наложил да ногу в шину, он совсем ослаб – хорошо у этих прамидол был, так я его обезболил. Но соображаю, что мне его на эту сторону, в Россию, тащить короче, чем назад в лагерь. Но здесь – река, время – осеннее,… Побежал брод искать.
Пока нашел, пока оружие прятал – с оружием то сразу повяжут. А так-то у напарника – раны не пулевые, рваные – может, человек на мине подорвался. А он уже подтекает реально. Его, максимум, через два часа надо к хирургу на стол положить… Вернулся за ним.
А вечерок уже такой серый, дождит. Смотрю около него фигура. Здоровенный такой показалось мужик, что то там делает… А я то без оружия. Все спрятал. Что делать не знаю. Смотрю, мужик этот напарнику голову, как с полки снял, буквально, как арбуз. Что- то там пальцем поковырял… Я даже не понял сначала… Совсем без усилия, как будто мяч футбольный с земли поднял и в мою сторону отшвырнул…Около меня голова упала в куст. А потом я думал он труп обшаривает, ну как положено шмонать – документы там , еще чего… И вижу что он напарника, буквально, как вот хозяйки селедку потрошат, сверху вниз порвал, без ножа. И руку вовнутрь запустил, а потом и всей мордой… Печень жрал. Я, буквально, как закостенел. И разглядываю этого, как фотографирую, ни рукой, ни ногой пошевелить не могу… И страх верите, реально…страх.
А этот морду подымает, и я вижу это, реально, – не человек. Реально Кинг-Конг. Весь в кровище, только клыки торчат… Пофыркал, морду об напарника обтер, посмотрел так вокруг, я глаза закрыл, чтобы взглядом не встретиться…
А что я мог сделать. Он меня на треть выше! В натуре. Могу доказать. Он, когда уходил руку или там лапу на уровне плеча об дерево вытер. Я потом приходил смотреть следы – получается его плечо – моего сантиметров на тридцать выше. Значит он за два метра. А силища то какая. Когда встал – реально человек. Только сутулый – шеи совсем нет. Ушел на двух ногах. И это не зверь. Он курьеров, что мы завалили, тоже распотрошил, и печень выбрал и в рюкзаки. Из рюкзаков все выкинул, а это туда сгрузил, на спину и ушел… Следы широкие, подошвенного свода нет, босые, тридцать пять – тридцать восемь сантиметров.
– В чем был одет? – спросил майор.
– Как в чем? В шкуру собственную. Шерсть на нем. Правда какие то тряпки вроде болтались и вроде был в штанах., а может даже и в куртке…Нет, вроде на нем кусок брезентовой палатки надет был… Не помню темнело уже.
– Карту можно? – попросил Бочуа.
– Конечно нельзя, – сказал майор, расстилая на столе карту, – Где?
– Вот. Только на абхазской стороне реки. Километров пятнадцать отсюда.
– На месте показать сможешь? – спросил Бочуа.
– Конечно, – сказал снайпер, и, покосившись на майора, добавил, – да вы и сами найдете.– Там на деревьях ветки заломаны и затесы на высоте выше двух метров, будто медведь кору когтями драл, а на заметку, я на деревьях ленты из барахла нарвал да развесил. И напарника то собрал и закопал, а нарконоши эти в кустах так и валяются, ежели их этот не уволок. У меня уже сил не было их хотя бы одно место собрать, да и ночь уж пала. Да и худо мне было, рвало два дня…
Майор налил в кружку кофе, сунул в руки снайперу. Тот машинально принял, и так же машинально отхлебнул.
– Убивать идешь? – усмехнулся майор.
– Как получится.
– А чего ж раньше не приходил, когда границу еще не закрыли?
– Лечился. Лечили меня… – тихо ответил снайпер.
– И как теперь?
– Теперь психушку закрыли. А я не буйный, справка при мне, – и глядя свинцово-тяжелым взглядом прямо майору в глаза: – Для отмазки.
– Скажи мне, как врач, – спросил майор абхаза, когда снайпера увели, – как у него с мозгами?
– Как и положено, после войны,… Но в пределах нормы.
– Уверен, что не бред?
– А то, что у тебя на плацу лежит – не бред?
– Вот именно….– сказал майор, – бред с вещьдоками….
– То – то и оно. А вот ты мне скажи, как юрист, как погранец, как военный кадровый, как это все понимать?
– Пока никак, – ответил майор.
– То есть?
– Никак пока, – повторил майор, – версий нет. Информации мало. Ждать. Копить факты.
– Ну, ты хоть представляешь, что может произойти, если все именно так, как этот снайпер говорил?
– А что может произойти?
– Слушай! Людоед объявился! А ты спокойный? – Бочуа заволновался, перестал следить за правильностью речи, и майор сразу вспомнил возницу, который вот так же размахивал руками.
– Спокойный? Чего нет, того нет, ….– ответил майор, – Но пока что необходимо обратиться к специалистам, а до того – доложить, все как есть, по инстанции. По возможности, без триллера, максимально, сухо. Чтобы в штабе не решили, будто мы тут свихнулись.
– Что я людям скажу? Людям скажу я что?
– Панику хочешь поднять? Мало страхов, еще людоеда приплетем?
– Но защитить то население нужно или нет?!
– В том то и дело. Только непонятно от чего. Спецов сюда надо. Спецов…
– У тебя свои задачи, у меня свои. Завтра пересечемся.
***
Снайпер исчез ночью. Замок на двери камеры для задержанных сломан не был… Разумеется, Бочуа ничего не видел и ничего не знал… Да и никто, включая дежурных.
– Замки то нонешние, – констатировал утром дядя Костя, – не то, что прежде. Вот у меня дома дедовский замок – полтора пуда весом¸ на резьбе! Вот это замок, а тута – говно китайское! Плюнь на него, он, как девка – враз и ноги врозь! Растопырится!
– Да ты ж говорил – казаки без замков жили?
– Абизательна. Чтобы казак у казака чего взял ?! Да не, Боже, ты мой! Дак ведь это когда было! А, ще перед революцией, понаехало хохлов да кацапов, вот под замочки то и сели! А как же! Тут брат рот не разевай – враз, уконтропупят! Глазом не сморгнешь, как без порток оставят…
– Плюнь говоришь, на замок он и растопырится?
– В абизательном порядке!
– Как же задержанный исхитрился на висячий замок, сквозь дверь, плюнуть?
– Необъяснимый науке факт, – сказал дядя Костя. – Може у его снасть кака была. Кака не така трубочка особенная, либо ишо что… А вы протокол – то на него завели?
– Какой протокол? – захлопал майор глазами, – На кого?
– Ды на задержанного?
– Какого? Мало ли кто тут ходит, на всех протоколы писать! Никакой бумаги не хватит…
– Абизательна. Правильная решения. А то бы пришлось расследованию заводить! Обратно экономия ресурсов. К примеру – бумаги!
– Вот именно, – сказал майор, – бумага нам нужна, чтобы спецов сюда позвать, одна голова хорошо, а две что?
– Вдвоя больше. – сказал Константин Иваныч, – Тута и двумя то головами не обойдесси, тута коллективный разум нужон!
– Абизательна! – сказал майор, – Ты куда Бабченко положил?
– Да в ледничек, – со вздохом, сказал вольнонаемный, – тута усадьба абхазская пустует. Тамо ледничек исправный такой и льдом снабженный. Хотел под припасы, а вышло под морг…
– Да на что нам, Константин Иваныч, припасы?– сказал майор, – Нас казна содержит, вон и Америка помогает, жалеет нас…
– Да, она, етитная жизнь, пожалеет… Вспотеешь кувыркаться! Пожалел волк кобылу – оставил хвост да гриву. А вот ледничек очень бы нам в тему! Тута – дичи!…
– Вроде бы тут заповедник?
– А война то? При войне завсегда – потери! Хто й то теряить, а хто – й то находить!
– Абизательна! – сказал майор.
11.
Майор об него чуть не споткнулся! Он сидел на крыльце, на том самом месте, где обычно по ночам или вечером сидел майор. Его сутулая спина, в стеганке, сливалась с серо-зеленой расцветкой окружающего пейзажа, и черная скуфейка на голове, издали смотрелась, не то частью темного и влажного ствола, одного из потерявших листву буков, окружавших заставу, не то камнем, не то какой – то странной дырой в пространстве – между перилами крыльца, каменистой дорожкой, убегающей в долину, и дальними горами, заполняющими весь горизонт.
Он обернулся, по волчьи, всем корпусом, будто шея у него не работала. На майора, из под низко надвинутого на лоб сукна монашеской шапки, глянули черные, словно вовсе без зрачков, или, наоборот, только одни огромные зрачки, без радужки, глаза. Он смотрел на майора, как из колодца, как из погреба – снизу вверх.
– Вот – сказал он, – Пришел.
– А Константин Иванович где? – чувствуя странную неловкость перед этим человеком, спросил майор.
– Это кто?
– Разве не он вас привез?
– Нет. Я один. Здесь недалеко.
– Константин Иванович, говорил километров пятнадцать….– майор, не знал как сказать, –«дома», «скита».
– Недалеко.
– Ничего себе недалеко…. Вы ели что-нибудь? Давайте на кухню – позавтракайте…
– Спасибо. Ничего не нужно. Не беспокойтесь.
Монах торопливо поднялся, поправил полы подрясника, поднял с земли тощий вещмешок.
– Где? – спросил он буднично.
Но майор, почему-то засуетился, заторопился:
– Я, собственно, и не знаю…. Сейчас Константина Иваныча позову…
– Здеся я, – сказал, вырастая как из под земли, старый контрактник – Он у меня тута в ледничке…
Оступаясь на каменистом откосе, грохоча осыпающейся галькой, они пошли куда-то за расположение. Около развалин жилого дома и каменного сарая торчали два солдата: Охлобыстин с перевязанной рукой и еще какой-то, похожий на него, телячьим выражением испуганного детского лица, с замотанный бинтами шеей. Вероятно, натер себе воротничком чирей и по этой причине освобожден от дозора. Инвалидная команда.
– Давайте –то , давайте его сюда… Да не разворачивайте! Батюшка, можно не разворачивать?…
Монах, что-то пробормотал, наклоняясь над брезентовым, длинным тюком. Долго чиркал спичками, пока зажег свечу – тоненький огонек светлячком заплясал над желтой спицей восковой свечи.
Дядя Костя сунул такую же свечу в руки майору и строго сказал:
– Фуражечку сденьте.
Монах выпрямился, блеснул наперсным крестом. Дядя Костя деловито подал ему дымящееся кадило.
Монах что-то длинно нараспев проговорил
– И во веки веков, Аминь – ответил дядя Костя, широко крестясь и клянясь в пояс.
Священник опять что-то проговорил
– Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй – подпел – проговорил старый контрактник
Майор сообразил, что иеромонах читает молитвы по-грузински. Дядя Костя попытался еще подпеть, но у него не получилось попасть в лад, и он примолк. Иеромонах служил сосредоточенно, деловито обходя увязанный веревками брезентовый сверток. Ветерок несколько раз сдувал бумажную иконку, и дядя Костя кидался ее поднимать, пока, наконец, не подсунул под веревку. Монах обходил старика, словно не замечая.
Майор оглянулся и встретился с растерянным взглядом молодого солдата, который, похоже, по всему, не знал как себя вести. Охлобыстин же стоял, закрыв глаза, время от времени, крестясь забинтованной рукой.
– Вот ведь, – подумал майор, – десять лет назад такое и представить было невозможно.
– Со святыми упокой… – запел по-славянски монах и дядя Костя деловито подхватил хриплым баском:
– …Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная. Сам един еси Бессмертный, сотворивый и создавый человека, земнии убо от земли создахомся, и в землю туюжде пойдем…
Старик дернул кадыком, всхлипнул, забормотал, торопливо догоняя молитву:
– яко же земля еси, и в землю отыдеши, аможе вси человецы пойдем, надгробное рыдание творяще песнь: алилуия, алилуия, алилуия…
Он долго откашливался и просмаркивался, стыдливо вытирая слезы, громадной красной ручищей.
– Вот ведь, – бормотал он, извиняющимся тоном, – страх ведь какой… Вы, пацаны, того…– в опасении ходите, и не по одному… И с оружием. Оружие ведь теперь надо завсегда при себе иметь… Так ведь, товарищ майор?
Майор не нашелся что ответить.
Иеромонах, бережно завернул в холстину и убрал кадило. Дядя Костя совал ему что-то в мешок, приговаривая: – Нет уж, батюшка, как положено, от всего сердца благодарность. Вон ведь как вышло…беда то, какая…
Майор взялся проводить священника.
Тот шел сноровистой походкой человека, привыкшего ходить по горам.
– Как, по – вашему, что это? – спросил майор,– когда, видя, что офицер запыхался, монах остановился и присел под огромной корявой сосной.
– Сатана в мир рвется, – спокойно, как о чем-то обыденном и для него, абсолютно, ясном, ответил монах.
– В каком смысле? – не понял майор.
– В прямом.
– Позвольте… Как то принято считать, что сатана или там злой дух, это, так сказать, категория не материальная, скорее, метафора…
– Кем принято?
– Что?
– Так считать, кем принято? – раздельно повторил монах.
– Ну, учеными, например…
– А они откуда знают?
– Доказательств этому не имеют. Свидетельств, подтверждений, фактов… Вероятно, никогда не встречались в, так сказать, телесном воплощении. В материальном…
– Не встречались, а считают. Им не встречались, не значит, что вообще нет.
– Допустим, есть – сказал майор, – какое –то живое существо, не открытое прежде животное…
– Прежде его не было, – сказал священник, – Это – новое прельщение сатанинское.
– Откуда вы знаете, что прежде не было? Не попадалось просто. Люди не сталкивались с ним.
– Здесь люди жили от сотворения мира. Не было такого.
– Почему вы так уверены?
– Мир был другим. Вера была сильнее. Бога боялись.
– А в какой это связи?
– В прямой. Осознавали свое предназначение. Не извращали пути предначертанного.
– Вот вы говорите – новое, – сказал майор, – а ведь покойный Бабченко утверждал, что лет пятьдесят назад здесь появилось странное существо, не зверь, не человек. Значит, было и раньше. И пятьдесят лет назад. Давно.
– Разве полвека это давно? Раньше не было. Она – первая.
– Да откуда вы знаете!
Монах резко повернулся к офицеру, глянул на него провалами глаз.
– А может, это мать моя…!
– Господи! – майор отшатнулся, – как это?
– Что вы так вскинулись? Вас же в школе учили, что человек произошел от обезьяны…– уже спокойно и даже, как показалось майору с усмешкой, сказал монах
– А… Вы в этом смысле.
– Нет.
– А как же?
– Нынешние насельники планеты мнят себя богами. Нам нет преград ни в море, ни на суше… Ориентиры во всем смещены. Целью стала польза. Пользу же видят в насыщении прихотей. Вы что не видите, как человечество стремительно возвращается в дикое состояние?
– Да нет… Не замечал. Технический прогресс…
– Да человеку нынешний технический прогресс, как малому ребенку спички! Дал – жди беды! Человек пытается править в мире, которого не видит и не понимает. Помните у Достоевского «Если Бога нет – значит, все позволено» Так и живут! А если рассмотреть другую точку зрения – Бог есть! Стало быть и сатана есть! А нынешний –то человек от Бога отказался! Где он защиту найдет, хоть бы от самого себя? Ведь он не понимает даже своих слов!
«Вставай, проклятьем заклейменный!» Вы понимаете, кого призывали?
– «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов»…– растерянно сказал майор.
– Да мир рабов и голодных никто, никогда не проклинал! Наоборот: – «Придите ко мне вси страждущие и обременени, и аз упокою вы!» Проклятьем то заклеймен сатана! Это его призывали в затмении разума и в гордыне! Он и пришел!
– Вы знаете, – сказал майор, с трудом поспевая за рассуждениями священника, – мне кажется, здесь вы соединяете несовместимые, по логике, вещи. Речь ведь идет о художественном образе…
– Это слово! Основа основ. Вначале было слово…
– Но слово не материально!
– Электричество в Древнем Египте – тоже было не материально…
– Ну, как же, электрические явления можно измерить. Просто не умели…
– Так ведь и нынче, все равно непонятно, что это такое. Хорошо! Вот вам наука математика! Цифры – не материальны, а на них мир стоит! По логике? Сознание – часть мира, мир, по вашему убеждению, материален, стало быть, и сознание в человеке материально…
Монах, говорил горячо, словно выплескивал давно продуманное, то о чем долго молчал. В сумрачном лесу, да еще под накрапывающим мелким дождем, завесившим все невесомой пеленой странно, словно отдельно от его темного, заросшего черной с проседью бородой лица, двумя темными провалами зияли его глазницы.
– А человек разорванный, вполне материальным зверем, рожденным из слова, из гордыни, это не материален?
Монах замолчал. Ссутулившись и сцепив замком худые пальцы.
– Ну, убьете вы это несчастное существо! Ну, откроете новый вид в науке, наконец, догадаетесь, откуда оно – и успокоитесь. А через какой то период времени новая напасть появится, ибо причина не в проявлениях сатаны, а в силе его, коя умножается, ибо всякая плоть, забыв закон Божий, извратила путь свой на земле. Огонь впереди, гиена огненная разверзается, а человек в праздности и суемудрии, именуемом наукой, пребывает. И верует в нее! Верует! А ведь наука – только инструмент, она и Богу, и сатане служит. Нынешняя то наука мир, в безбожии своем, к погибели ведет.
– Ну, – сказал майор, – насколько мне известно, все религии мира предрекают конец света. Он неизбежен. Так ведь?
– Нет не так! Конец света неизбежен, это верно, но его можно отодвинуть! Чтобы дальше то беды не творить! Чтобы ад не приближать и не усиливать!
– Так что же, вы предлагаете, от науки отказаться?
– Это невозможно! Вы это просто так сказали. Наука, способность к познанию – дар Божий. Но наука без Бога, служит сатане! Обещает рай, а созиждет ад!
12.
- Вы что тут чокнулись все?! Кто приказал попа этого привести в расположение!… У нас, Слава Богу, еще церковь отделена от государства! Кто разрешил?! Что вы, майор, молчите, я вас спрашиваю!…
– Вы не спрашиваете, а кричите, – ответил майор, который после афгана и афганской контузии, начинал при «разносах» чувствовать, как наливается тяжестью голова и кровь бухает в ушах.
Он очень боялся этого состояния, потому что дальше у него начинало мутиться сознание и он не особенно контролировал, что делает… То есть, не то что – совсем становился без памяти , наоборот, поступки совершал очень логичные, но по прошествии времени, их не помнил, что делал не помнил… Ему потом рассказывали те, кто приводил его в чувство. Оно манило это ощущение провала в памяти, сладкой волны, после наката которой не чувствуешь ни страха, ни боли… Важно было не пойти этой волне навстречу, удержаться. Поэтому максимально медленно, четко выговаривая слова, сцепив пальцы в кулаки, чужим деревянным голосом майор сказал: – Первое: священника никто не приглашал.
– Как не приглашал! Откуда он взялся ?!
– Второе, – раздельно и ровно продолжил майор, – в расположении части он не был. Третье, в ритуале отпевания личный состав участия не принимал.
– Как это не принимал! – закричал полковник, – А этот ваш денщик псалмы распевал!
– В Российской Армии, – повышая голос, сказал майор, – институт денщиков не предусмотрен! Константин Иванович, помогавший священнику – вольнонаемный. А два солдата, взятые из санчасти, находясь вне расположения, и под моим командованием, переносили ящик с останками. Там и сейчас поставлен часовой. Я все изложил в рапорте.
– В каком еще рапорте!
– В том, что у вас на столе!
Под тяжестью свинцового майорского взгляда, полковник, сутулясь, сел к столу. Побежал глазами рапорт.
– Другое дело! Другое дело… – сказал он миролюбиво. – А мне докладывают неизвестно что… Богадельню, мол, развели, … Другое дело. Так, все свободны. Майор останьтесь.
Лейтенанты торопливо забухали сапогами к двери кабинета и по крыльцу.
– Слушайте, – сказал будничным голосом полковник,…– Как это все понимать?
Майор молчал, стоя по стойке смирно и не сводя тяжелого взгляда с полковника.
– Ладно, ладно…. Ну, извините!
– Предупреждаю, – тихо сказал майор, – на меня орать нельзя. Оторали уже…
– Ну, извините, извините… Сорвался! Как мне-то наверх докладывать?
– Как было – так и докладывать.
– А как было? Кто видел? Вот то-то и оно.
– Изложить все версии.
– В донесении версии не излагают!
– Давайте комиссию соберем. Устроим экспертизу…
– Слушайте, тут только что хоть какое-то затишье установилось, а мы – «комиссию, экспертизу…» Представляете, что тут начнется?! Нас с нашими этими версиями руководство не поймет. В общем, я пишу: – «на сопредельной территории, обнаружен труп мужчины, доставленный местным населением в расположение КПП. – как единственной в окрестности воинской части. При обследовании выяснено: – разорван хищником, предположительно медведем».
И все дела.
– Это не медведь! – сказал майор.
– А кто? Кто видел? Хмырь этот видел?…. Которого вы упустили или выпустили…., – заглянув майору в глаза, сказал полковник: – так ему как верить? Да и где он? Медведь! И все дела! Так и запишем.
– Нужно специалистов вызывать, – сказал майор, – Дело очень непростое!
– Специалистов чего? По чему специалистов? Медвеведов? Зоологов? Ветеринаров? Или сразу из дурдома?
– Загоняем нарыв под кожу, – сказал майор.
– А есть варианты? То-то и оно. По уму-то, в нормальные времена, когда у нас страна была, СССР называлась, и нормальная власть – обязательно нужно было бы телегу в КГБ отправить. Доложили бы как есть и все дела. Пусть бы там мозговали, что да как… А где он теперь КГБ? Нет его! Упразднили. Хотя, лично для нас с вами и тогда неизвестно как бы обернулось…
– Каким образом?
– А хрен его знает, каким! Ну –ко давайте…– полковник достал из шкафа бутылку водки, два стакана, открытую банку огурцов. – Это в качестве извинения. Вот вам сказка, не про белого бычка, а про одного дурачка. Был он тогда еще не дурачок, а лейтенант доблестных погранвойск. Щеголял в славном городе Петергофе в зеленых лампасах суворовца КГБ. Было такое. Закончил военное училище с красными корочками. Откорячился положенный срок в Заполярье и следовал в отпуск, с супругой и двумя близняшками, вот сюда, в эти мандариновые края. Все чин-чинарем, по литеру, правда, дикарем, без путевки. Мечтал после отпуска в Академию поступать. Документы подал.
И дернул его черт, в Ленинграде, на вокзале в ресторан завалиться. Прямо с баулами – чемоданами, с детишками, с женой и за столик бухнуться. Столик, как столик. Поели – расплатились, ушли. Все как следует.
С отпуска приехали – хрен на – ны! Из Академии документы вернули! В такую дыру загнали, где кроме мошки да комаров ничего живого. И пять лет – жена на материке, а дурачок наш в тундре… Служба – как примерзла, ни тпру , ни ну… Ни в лево, ни вправо. И у всех родственников, по всем делам – дробь! Все однокашники – майоры, подполковники, а он еле-еле – капитан. Через двадцать лет, дружбан его закадычный по училищу, в большие чины выйдя, ему, капитанишке гребанному, секрет чуда-юда открыл. Оказывается, в тот год, в тот день и в том месте конторские ребята шпиона выпасали. А шпион должен со связником встретиться. Кто связник – неизвестно, он то и был главной мишенью всей охоты. А встретиться то должен был за этим столиком, и в тот час, когда в ресторан этот придурок с семейством приперся… Вот его и проверяли лет, так себе, с десяток, не связник ли? Из того шпиона уж, небось, давно на кладбище трава выросла, деревья произросли, а машина колесами все крутит, все донесения на дурачка идут! Сам лейтенантишка, не то чтобы заподозрен, но на всякий случай изолирован. И знать ничего не знал – не ведал, а вон как попал…
– Мораль? – спросил майор, беря свой стакан.
– Прежняя: «ты служи, советский воин, пошустрей, чтоб страна могла тобой гордиться!»
Давай, чтобы елось и пилось, и хотелось и моглось! Молодец, что попа этого в расположение не приволок! Хвалю! Оно, конечно, сейчас демократия, новые веяния, но пока приказа нет – пускай эти веяния мимо нас веют! Прикажут – сам на колокольню полезу, и звонить буду, а пока приказа нет – извини. Мы офицеры или где?
– В том то и беда, что офицеры, – сказал майор. – Русские притом.
– Нам до русских то офицеров, – без тени улыбки сказал полковник, – пока еще как до небес – пыхтеть и кувыркаться. Пока что «российские офицера». Две большие разницы. А вообще – это все интеллигентские разговоры. Вы ведь военное училище не кончали?
– Нет, – сказал майор, – Я – после университета. Взяли на два года, а потом предложили остаться… А потом афган – двадцать три месяца
– Я так и понял. А то удивляюсь. По анкете – в партии не был. Как это в нашей системе возможно? По военной специальности – юрист. Новые времена. И выходит, что хоть мы и в погонах, и четверть века вместе армейскую лямку тянем, а офицеры – разные…
– Это я знаю, – сказал майор, – вы, как бы, кадровый, а я – партизан…
– Не в этом дело, – вздохнул полковник, – нет в вас, университетских, казарменной, можно сказать, вони,… Как бы это объяснить. Нас с суворовского училища как в строй поставили и так мы вне строя себя и не мыслим… Вперед не суйся, сзади не отставай… А вы, хоть и рядом, а все, как бы, со стороны…
– Так это ж хорошо. С разных точек зрения можем явление воспринимать.
– Это я уж когда понял! – ухмыльнулся полковник, – а поначалу то раздражало… Вот нашел слово: нет в вас уставного единообразия. Сколько вас университетских не встречал, а вы все каждый на особицу. Интеллигенция! Она то страну и развалила!
– Да? – сказал майор, – А скажите мне, когда в Беловежской пуще Союз Нерушимый крушили, которому мы с вами присягали, целостность коего сохранять клялись, хоть одна воинская часть по тревоге поднялась? Хоть один командир полка, который все понимал и был не согласен, перед строем, под знаменем, как офицеру положено, застрелился? Что-то не припомню!
– Это верно, – сказал полковник, наливая по второй, – верно. Да ведь оно все как – то не сразу, постепенно…последовательно. И все вроде бы все понимали, а все только – «за»!
– Потому что только строем ходить были приучены.
– А сам то что?
– А сам такое же дерьмо, как и все остальные! – сказал майор, – Одно утешение, что я никем не командовал и все мы в России гражданской войны, пока что, избежали!
– Ну, вот давай за это. Я брат тоже, в Афгане всякого насмотрелся… Да и тут… Вот ведь она гражданская- то война, под боком! «Берите суверенитета сколько хотите» Взяли! Да еще с этническим конфликтом в середке! Ой, не дай то Бог! И когда же оно все кончится! Когда порядок то настанет?
– Какой? С лагерями, да зонами?
– Вот она, вот она – интеллигентская песня! Вот вы на это и попались! Когда союз повалили кто громче всех по телевизору «ура» кричал?
– В том то и дело, что по телевизору…. А там – кого оператор с режиссером покажут…
– Был бы порядок – чего надо бы показывали. А порядок он, знаешь, строгость предполагает! И, между прочим, в лагерях, очень многие сидели по делу! Там не только политические корячились, там и ворья разнообразного было полно! За дело сидели! Таким при всех властях сидеть положено! Вор – должен сидеть в тюрьме! Ладно, у нас третья – давай, не чокаясь, за того, кто в ящике лежит… Как его, Бабченко? Вот тебе – интеллигент. На рожон лез! А теперь вот – будь земля ему пухом. Напрасно погиб человек.