Zum Hörbuch
В общем, квартира наша была «музейной»: смотреть – смотрите, а трогать – не трогайте. Плита была источником повышенной опасности. От греха подальше, Миля обходила её стороной.
Каждое утро на завтрак у нас был бутерброд – длинный, красивый, с индейкой, на сливочном масле. Не то, что эти ваши… каши. Два раза в день из ресторана привозили мясо: сочное, на кости, с прослойкой жира. Жир был мягким, как жвачка, и таял во рту. А уж с лучком, с листиком травы – объеденье!
Яства мы делили с Милиной сестрой – та всегда приезжала с самого утра. Правда, утро – понятие растяжимое. Её завтрак выпадал на наш обед. Мясная диета была ей не по нраву: видимо, боялась, что вырастут клыки. Я бы с такой внешностью тоже боялся: даже по кошачьим меркам, Лёля была необыкновенно красива. Нежная, белокурая, с голубыми, как море, глазами и точёной фигуркой. Любуясь, муж называл её ласково – Мыша. К слову, сам Гоша был похож на кота. Усатого, полосатого и вполне себе милого. Интересно, играют ли они в кошки-мышки?
Как-то, собравшись вместе, мы дружно ели суп. Прямо в бульоне плавала курица гриль. Пахла она неимоверно.
«Остро», – закашлялась Лёля.
«Солёно», – поморщилась Миля.
И только Гоша любовно ловил ароматные кусочки. Говорю же, есть у нас с ним что-то общее!
Чтобы я лишний раз не истекал слюнями, Лёля пожаловала мне сырные крекеры. Боже, какими они были вкусными! Я хрустел так громко, что все перестали есть – и смотрели на меня с завистью. Погодите, тут остались ещё крошки на ладони!
Миля не разделяла мой аппетит. С каждым днём она становилась всё тоньше и тоньше, и вот уже обогнала маленькую Мышу. Кожа приобрела нездоровый оттенок, словно вся кровь вдруг куда-то ушла. Порой, у неё не было сил подняться с постели. Вот бы сейчас котлетки с подливой и пюрешкой… те самые, мамины. Но можно и папины. И тёплые объятия Хорошего человека.
Он должен прийти. Он придёт.
Боясь его пропустить, я спал в прихожей. К ночи у Мили случился жар. Она звала его, видимо, во сне: ей становилось всё хуже. Девушка, нежная, как цветок, увядала, как роза. Растеряла все листья, и вот уже шапка белых лепестков разлеталась, обнажая некрепкую ножку. Казалось, ещё чуть-чуть, и мне её не собрать.
Что же ты опаздываешь?
К моему ужасу, резкая боль в желудке настигла и меня. Миля металась между спальней и ванной. Я хотел прильнуть к ней со всей любовью, но там, на кафельном полу, нас скрутило обоих.
Когда под покровом ночи прорычал мотор, я делал свои грязные дела, сгорая от стыда. Я не смог остановиться даже тогда, когда резко распахнулась дверь и вошли они. В ярких шлемах и обтягивающих костюмах, похожие на супер-рейнджеров – Гоша и Лёля.
Пока Гоша затирал следы моих «преступлений», Лёля напоила Милю таблетками и села на краешек кровати. «У сороки боли, у вороны боли, а у милой моей Мили всё-всё-всё заживи…» – пропела она.
Подняв голову, Миля расплылась в улыбке: «А ты помнишь, как в детстве делала мне причёски?»
Прикосновения к волосам были её слабостью… до мурашек.
«Ладно-ладно», – сдалась сестрёнка и, взяв тонкую прядь, принялась плести нехитрые косички.
«А с тобой-то что, Облачко?» – вздохнул Гоша.
Я ответил слабеньким голоском.
«Хочешь – не хочешь, надо глотать», – взял меня за челюсть.
Я помотал головой, но было поздно: горькая пилюля, точно Троянский конь, уже проникла внутрь.
Вскоре стало совсем тихо: ребята уехали. Миля отвернулась и уткнулась в подушку. Я так и не сомкнул глаз, слушая её дыхание и высматривая рассвет. Ведь утром уже не так страшно.
***
Позже я понял, какой подвиг совершила сестрёнка. Лёля-то наша боится мотоциклов! Всё началось с падения – пролёта на трассе. С тех пор при одном только приближении к железному коню её трясло, как осинку. На лбу проступал холодный пот, дыхание становилось чаще.
«Нет, нет», – шептала она.
Призрак страшного дня стоял перед глазами.
«Всё хорошо», – целовал её Гоша тогда – и потом.
Отделавшись лёгкими ссадинами, Лёля ещё долго просыпалась по ночам, мучаясь кошмарами. Обошла с десяток врачей, прежде чем, наконец, почувствовала себя лучше. Все последующие поездки Гоша совершал один.
И вот она снова здесь, с громоздким ярким шлемом. Сдувает пряди волос, прилипшие ко лбу. Маленький мокрый мышонок.
Лёля смогла.
Сидя в больничном коридоре, она держала Милю за руку.
«Я с тобой, – говорила она, – я с тобой».
Старшая и младшая словно поменялись ролями: здесь, в чужой стране, уже Лёля играла роль мамы, взяв сестру «под крыло».
Врачи ничего не нашли – ни у меня, ни у Мили.
«Приветственный гастрит», – пошутила медсестра.
Но, как говорится, в каждой шутке есть доля шутки. С наплывом русских средства от изжоги буквально смели с прилавков. Достать их можно было разве что у других русских, под полой. Влюблённые так не встречают самолёты, как незнакомцы в погоне за заветными таблетками.
Миле поставили общеукрепляющую капельницу. Лёля каждый день варила ей бульоны и супы. В больших эмалированных кастрюлях, она всегда готовила аккурат на десятерых. Делать это в нашей квартире было невозможно. Пропадая целыми днями у сестрёнки, Миля всё чаще оставляла меня одного – с дурацкими розетками, чайником-самодуром и позорными воспоминаниями… Мне перестали давать вкусняшки, и я, грустный, забился под кровать, чтобы на клочке обоев оставить своё послание монстрам, так беспощадно изменившим нашу жизнь.
***
В заботе и любви, Миля быстро пошла на поправку. Оставаться в этой квартире было невозможно, и мы приняли, в нашем случае, лёгкое решение.
«Спасибо этому дому, мы идём к другому», – пропела Миля.
Раззадоренная, она раскладывала диванные подушки. Чемодан и другие сумки выстроились в прихожей: по росту, как на уроке физкультуры. Рядом на корточках сидел скучающий Гоша, к нему прижалась не менее скучающая Лёля. Оба залипали в смартфон.
«Это ещё что такое?» – воскликнула Миля.
Заметила всё-таки…
Катышки и ниточки предательски торчали из дивана: вся эта рваная бахрома указывала на меня. Я пригладил её лапой, но – тщетно! – она вылезла наружу.
«Нас драли кошки», – прохныкала диванная обивка. Я посмотрел на неё с укоризной: да ладно вам, драли. Так, прошёлся немного. Всему виной – узкий подоконник и прекрасные горы, до которых ну никак не дотянуться. В горьком одиночестве они стали мне утешением. Балансируя на хлипкой тахте, я хотел взглянуть на них – одним глазком! Вот и зацепился когтями. С кем не бывает?
«Ой-ой», – сказала Миля.
«Ой-ой», – сказала Мыша.
И только Гоша не растерялся. Взял бритву, прошёлся по рванине – и диван как новый. «Поехали», – махнул рукой. Меня затолкали в переноску. Ещё мгновение – и дверь злополучной квартиры захлопнулась, для нас в последний раз.
Казалось, вместе с квартирой, всё плохое осталось позади. Началась dolce vita (ит. «сладкая жизнь»). Словно Золушка в доброй сказке, Миля встретила свою фею. Войдя во вкус, Лёля неистово махала волшебной палочкой, и вот уже вокруг – прекрасный новый мир, полный любви и подарков.
Теперь мы жили вместе, а значит – у Лёли под лупой. Вид у нас был несчастный: собирались впопыхах. «Как нет футболки? Вообще никакой?» – удивлялась Лёля и покупала сразу три. Самые красивые! Ценники кусали за пальцы, а мы краснели от стыда. «Ну что вы, как бедные родственники?» – ворчала сестра.
Мы и не возражали. Когда пакуешь всю жизнь в чемодан, стараешься положить только самое ценное – зимние сапоги, например. Все наши сумки были забиты зимними вещами, ведь ехали мы в мёрзнущую Европу, а приехали в вечное лето. Толстые свитера и пуховики кочевали с нами из квартиры в квартиру, как милый сердцу скарб, а на улице всё цвело и пахло.
Заботливая Лёля решила подарить Миле часы с функцией локатора.
«Так я всегда буду знать, где ты», – пояснила она.
«Это же дорого», – возразила Миля.
Сестрёнка не сдавалась и убедила её просто примерить часы с голубым ремешком. А может, всё-таки розовым? В разговор включился Гоша, уверяя, что оранжевый выглядит лучше, а ещё он тоньше и меньше сдавливает запястье.
Пока ребята спорили, чья-то глупая мордашка уставилась на меня. Пёс так и буравил меня взглядом через сетку. «Чего изволите?» (серб. «чего желаете») – спросил я осторожно. Шпиц вилял хвостом. Он был ещё совсем щеночком. Вспомнив Дружка, я едва не пустил слезу. «Где твоя мама, малыш?» – говорю. Повертевшись, он встал на передние лапки – ну акробат! Через секунду моё умиление как рукой сняло: разразившись золотым дождём, щенок пометил угол прилавка. Струя прошла в нескольких миллиметрах от сумки. Ф-фух, повезло так повезло!
Продавец открыл рот в немом вопле, но вовремя опомнился. Выдавил улыбку, погрозил пальцем, достал тряпку и… всё затёр. Вот это срам! Вот это наглость! Шпиц как ни в чём не бывало носился вокруг, а хозяин лишь обронил тихое «извините».
Местные в собаках души не чаяли. Их брали с собой везде: они свисали на руках, дремали под столом, толпились в примерочных. Бродя по галереям, оставляли друг другу послания в цветках. Большие и маленькие, кудрявые и гладкие, тощие, как палки, и упитанные, в складочках. Все они смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Похоже, кошек они не встречали, а потому не знали, как со мной быть, что я могу выкинуть за финт ушами!
***
Совершив покупки, мы вышли к реке. Мирно дремлет голубой Дунай… На лбу молчаливого титана – ни морщинки. Подставив мордочку солнцу и крепко зажмурившись, я наслаждался его благодушным покоем. Как же сильно я соскучился по морю – нашему морю! Миля брала меня туда всего раз, но его изумрудные волны, усеянные белыми барашками, его размеренный шум и солоноватый запах навсегда остались в моём сердце.
Позже я узнал, что это не Дунай, а Сава. Строптивая красавица бежит аж с гор Словении через три столицы. Бежала, бежала – и прибежала. В Белграде обручилась с могучим Дунаем, растворилась в его крепких объятиях… Я стоял на месте их светлой, немного неравной любви – там, где союз образовывал колечко.
Жаль, что у меня никогда не будет невесты. Где, как не на набережной, нахлынут романтические чувства. Особенно под конец дня, когда громыхающий мост становится чуть тише, плавно погружаясь в малиновый закат…
Ребята фотографировались, а я наслаждался чудесным воздухом, беспечными улыбками прохожих и тоже фотографировал – глазами. Я изо всех сил пытался запомнить этот вечер, эту тёплую компанию и нашу dolce vita. Кто знает, повторится ли это когда-нибудь вновь?
Мы медленно шли вдоль реки, одетой в розовое золото. Деньги лились рекой: Лёля и Гоша оставляли щедрые чаевые, и мы с Милей тоже купались в их щедрости. В роскошном ресторане у воды нас встретили по высшему разряду. Я даже получил комплимент от шефа – свежайшего тунца на пару. Насладившись рыбкой, я размяк на Милиных коленях, свесив пушистый хвост.
Лёля настояла, чтобы Миля надела часы.
«Всё-таки розовый? Будешь путать с моими», – поправила ремешок.
«А вот и нет», – удивилась Миля, достав из коробки второй – голубой.
«Ни нашим, ни вашим, – резюмировал Гоша, достав из кармана оранжевый, – да они стоят копейки».
Насмеявшись вдоволь, ребята переключились на Лёлю. Та пыталась что-то сказать в своё оправдание – угольно-чёрными губами. Что за пристрастие к чернилам каракатицы? Даже я не мог есть одно и то же. Лёля же чувствовала себя прекрасно, ведь с этим мощным антиоксидантом, источником железа, у неё не болела голова.
«Как будто заново родилась», – расхваливала она блюдо. Наслушался её, аж самому захотелось попробовать – вымазав усы и нос!
Мы пили за приятную встречу, праздновали новую жизнь и много обнимались. К вечеру на улице заметно похолодало, и Миля решила утеплиться. Распаковав подарки, прямо поверх футболки, натянула толстовку.
Боже, как она была красива! И дело не только в обновке, чарующем, глубоком цвете морской волны. Её глаза горели, и в этих мерцающих искорках считывалось счастье.
Словно бабочка, счастье мимолётно садится на ладошку. Не успеешь оглянуться, как оно упорхнёт, и в памяти останется лишь чудное мгновение. К нему потом возвращаешься вновь и вновь.
Хороший человек не смог привести нас в чувство. И пусть его голос в трубке звучал настороженно, Миля, открытая душа, кричала от восторга. Да что он – мы и сами до конца не могли поверить в это счастье, в этот беззаботный вечер, когда мы, потеряшки, вновь обрели друг друга.
Не смутила нас и мама. Она переживала, что мы не потянем несколько квартир. А Лёля всё мечтала – и никак не могла остановиться! – о том, как перевезёт родителей и Жюльена, нашего бульдожку, в Сербию. «Как же будет здорово – всем вместе», – почти плакала она. Думаю, Лёля очень скучала.
За этими звонками мы не заметили, как подкралась ночь. Яркие огни плескались в наших бокалах. Милино лицо становилось всё грустнее. Кажется, Хороший человек всё же посеял в ней сомнения – и я тоже решил держать ухо востро.
Пришло время знакомиться с Пирожком. Я долго откладывал этот момент, и вот он наступил: ночевали мы под одной крышей. Не то, чтобы я не любил других котов – напротив, мне было весьма любопытно, с кем это Миля проводит столько времени. Но, слышал, у Пирожка слабые нервы, а на рожон лезть как-то… не хотелось. К тому же, Лёля с Гошей его здорово избаловали – прямо не кот, а пуп Земли!
За дверью послышалось деловое топтание и тоненькое «пи-и». Я напрягся: мышь?! Куда ж ты, Пирожок, смотришь?
Р-раз – ключ провернулся. Два… Дверь щёлкнула. Передо мной предстал он.
Словно божество, он лежал на полоске света. Лучи мягко струились сквозь него, глаза сияли полуденным солнцем. «Шотландских кровей», – смекнул я. Котик перевернулся с одного плюшевого бока на другой. Казалось, ещё чуть-чуть – и появятся слуги с опахалом.
«Твоя подружка пришла», – ласково улыбнулась Лёля.
Но коту было явно не до подружки. С расфуфыренными усами и гордо поднятой головой, он проследовал мимо Мили, Лёли, горячо любимого Гоши. Уткнулся носом в сумку. Глаза мои сверкнули пламенем, когти сами полезли наружу. «Какие мы неженки», – протянул Пирожок. Его морда была так близко, что дотянуться до неё ничего не стоило. Вот только ходил он на воле, нервно стуча хвостом, а я был заложником сетки, которая, подобно смирительной рубашке, сдавливала конечности.
Облачко, не дури – я выдавил подобие дружеской улыбки. Сделав почётный круг, Пирожок окинул меня взглядом.
«Ну ты и шерстяной, – удивился, – кто за тобой убирать будет?»
«Завидует», – пронеслось у меня в голове.
Ай! Больно! Суетливая Лёля споткнулась о сумку. От неожиданности я подскочил и зашипел. Пирожок выгнулся дугой и заорал благим матом. Караул!
Он был готов ринуться на меня, вжать в стенку и без того хлипкой переноски, разодрать шерсть на мелкие кусочки, чтобы я тоже сделался гладким – даже лысым! – чтобы мне неповадно было.
«Ой-ой, – запереживала Лёля и, схватив Пирожка, прижала к груди, как детёныша, – Гоша! Гоша-а!»
«Иду», – подскочил Гоша.
С Пирожком носились, как с писаной торбой. Напоили валерьянкой, расцеловали в обе щёки. Мне стало обидно. Всё это время я сидел, сжавшись в комочек, едва дыша от страха.
«И тебе досталось», – вдруг слышу родной голос. Тёплые Милины руки – я к ним прильнул, и вот уже меня вытащили из заточения.
«Теперь я тебе покажу», – разозлился я.
«Тс-с», – шепнула Миля.
Взяла на ручки, унесла в другую комнату. Побудем пока здесь…
***
Время шло. Стойкий аромат валерьянки сводил меня с ума. Разлёгшись, как валенок, я ворочался у двери. Опьянённый кошачьим зельем, Пирожок тёрся о неё, потеряв всякий страх, и упражнялся в вокале. Не мой тембр.
Вскоре Миля ушла, а мы так и сидели по разные стороны, пихая в щель то нос, то когтистые лапы. Даже сквозь стену я чувствовал его пристальный, косой взгляд. Я не доверял щеколде, и, заслышав коридорное шарканье, поднял страшный вой.
Эй, вы куда? Не оставляйте меня с ним! Я бешено колотил в дверь, и так же бешено колотилось моё сердце.
Зазвенели ключи. Лифт, кряхтя, как дед, поднялся на этаж.
«Сердце разрывается», – слышу Милин голос.
«Ничего, привыкнет, – Лёля невозмутима, – что мы с ним в зоопарке делать будем?»
***
У нас крутилась песня. Кажется, о ком-то ужасающе – потрясающем. В этой песне было всё: лёгкость, радость, лето, оттенки винила. Флёр восьмидесятых, когда дружба была всем, а свобода – новым культом. Для «рилс» – самое то. Миля всё монтировала и монтировала – уже даже я выучил слова наизусть!
Мне было немного завидно, ведь ребята вернулись очень воодушевлённые. Они излучали такой свет, словно несли солнце в руках, и даже в нашей коморке стало чуть светлее.
Переодеваясь, Миля выронила что-то из капюшона.
Лепесток розы! Вспорхнув, он плавно приземлился мне на нос. Я залюбовался: полупрозрачный, с едва заметными прожилками и нежным сладковатым запахом… Апчхи!
Ну вот. Улетел.
Я уже было расстроился, когда Миля, рассмеявшись, разжала ладошку. В ней трепетал, точно не мог усидеть на месте, красивый лепесток. Моя розочка, моя бабочка! Взял в зубы, немного пожевал, выплюнул – горько. Порой внешность бывает так обманчива!
Усевшись рядом на полу, Миля принялась рассказывать мне сказку: о животных, которые живут в старом замке, где стены – вот такой! – величины и – вот такой! – толщины, где барашки обедают бок о бок с благородными пони и розы украшают путь.
«Там живут твои братья и сёстры: двоюродные, троюродные, а может, и вовсе десятиюродные, – с восторгом делилась она, – белые тигры и львы-альбиносы, резвые жирафы и кошки в крапинку. Ну, с жирафами я погорячилась: не родственники они нам, не родственники».
Я надул щёки. А чего тогда меня не взяла? На семейные-то посиделки…
«Так до них рукой подать, – оправдывалась Миля, – загребли бы тебя лапой. Ах, бедный Облачко!»
Стиснула меня в объятиях, заглянула в круглые глаза, которые от удивления сделались ещё более круглыми. Зловеще прошептала: «А ещё там живёт старейший в мире крокодил, видевший самого Гитлера!»
Я поёжился. Не знаю такого зверя, но, судя по всему, встретить его было настоящим проклятием.
«У него – вот такие! – клыки», – не унималась Миля, хлопая руками, как пастью. Не выдержав напора, я ускользнул под диван. Потеряв слушателя, Миля ушла, грустно скрипнув дверью. Но не прошло и получаса, как она уже весело носилась по квартире: «Пирожок! Где мой сладкий Пирожок?»
Слышать это было не просто обидно – больно. К горлу подступил комок, в груди кольнуло. Облачко, не дури.
Так я и сидел – тихо, словно мышка из дырочки в полу. Мышка, что вдруг оказалась на чужом чаепитии. Мышка, которую никто не пригласил и не ждал. Мышка, которой не накроют лишние приборы.
С грустью я смотрел на целый ворох проводков. Гоша приготовил их мне – поточить зубки. Эх, надо было слушать Милю до конца. Представил, как она чешет его плюшевое брюшко, а он тарахтит, как трактор – от удовольствия. Гоша делает ему массаж, Лёля расчёсывает подбородок, и глаза его становятся узкими-узкими, как щёлочки.
Из расстроенных чувств меня вывело поддверное шебуршание. Недолго думая, высунул любопытный нос и… уткнулся в полосатые лапы. Неужто соскучился?
Признаюсь, Пирожок меня удивил. Он пролежал так весь вечер – и все следующие дни, изредка отлучаясь в лоток и на обед. При этом всё нюхал и нюхал. Его явно манил мой запах – новый и загадочный. А что, если я первый кот в его жизни?
«Ты ж мой половичок», – умилялась Лёля своему ненаглядному.
Позже забеспокоилась: что он так лежит? Всеми правдами и неправдами, выманивала к себе. Поила валерьянкой, повторяя, что нервы у Пирожка совсем никудышные и болеть ему никак нельзя.
Пирожок же был вполне счастлив. Самозабвенно ел, разбрасывая шарики, как мячики пинбола. Усердно рыхлил комнатные растения и жевал листья – так, чтобы я обязательно слышал.
По ночам я не находил себе места: хотел лечь рядом с Милей, но дурной матрас резко проваливался, пугая меня до смерти. Так я и блуждал по комнате с выпученными глазами – в поисках укромного уголка.
В одно из таких блужданий я заметил, как Миля плачет в подушку, светя экраном телефона. Осторожно выглянул из-за чемодана, который так и лежал неразобранным посреди комнаты. Заслышав моё шевеление, Миля умолкла. Приснился плохой сон?..
Заточение моё продолжалось около недели, и вот вновь зашуршали сумки.
«Куда на этот раз?» – с тоской подумал я и решил быть тише воды, ниже травы.
В последнюю ночь перед нашим отъездом Пирожок пришёл и долго звал меня, скребя лапой под дверью: «Кот, кот, приём!»
В лунном свете лапа выглядела таинственно, и это был первый раз, когда серый не выпустил когти.
«Я болею, дружок. Вот и не хотел тебя заразить. Ты это, прости меня и не сердись», – промурчал он.
Что же это у Пирожка за болезнь? Что с ним теперь будет?
«Погоди, мяу», – только и смог выдавить я, ошеломлённый и встревоженный, но он уже удалился в свою комнату.
Утром, стоя на пороге, Миля окинула квартиру прощальным взглядом. Кажется, что-то забыла. Подошла к коту, сопящему на стуле – чмокнула в макушку. Погодите, погодите, а я? В два прыжка я оказался рядом.
«Выздоравливай, Пирожок», – шепнул.
Он зевнул и лениво помахал мне задней лапой.